ПОЧЕМУ МИР БОИТСЯ

Информационная революция не сводится к техническим изобретениям вроде персонального компьютера, всемирного телевидения или даже Интернета. Эти поражающие воображение, но чисто технические изменения сами по себе не способны изменить общественные отношения подобно тому, как не смогло изменить их радио или стиральная машина.

Главное изменение, которое и позволяет называть распространение современных информационных технологий революцией, заключается в том, что они впервые в истории человечества сделали наиболее выгодным видом коммерческой деятельности преобразование не мертвой материи, а живого человеческого сознания, - как индивидуального, так и общественного.

Если раньше человечество извлекало прибыль из преобразования окружающей среды, то теперь оно все больше извлекает ее из своего собственного преобразования. Эта в высшей степени экологичная деятельность, возможно, являющаяся стихийной реакцией ноосферы на чрезмерное антропогенное давление на ее природные элементы, создает для человечества множество качественно новых проблем, которые еще не осознаны.

Один из наиболее острых вопросов - вопрос о границах самопрограммирования, о пределах, в которых технологически возможна и допустима (с точки зрения адекватности реакций и, в конечном счете, выживания вида) перестройка человеческого сознания.

Массовое, многообразное и во многом хаотичное воздействие на него в современных информационно развитых обществах не просто создает сильную психоэмоциональную нагрузку. Главная проблема в том, что для большинства людей в обществе, коллективное сознание которого подвергается корректировке (а точнее, самокорректировке), окружающая реальность все в большей степени перестает быть реальной и все больше приобретает виртуальный, сконструированный, искусственный характер.

Последствия такого информационного воздействия (не говоря уже об "информационных войнах") для отдельного сознания напоминают последствия для заливного луга прохода по нему танковой роты (не говоря уже о последствиях для него танкового сражения).

Прежде всего происходит "потеря точки опоры", потеря комплексного и непротиворечивого видения и понимания мира, осознать причины и характер которой индивидуальное сознание в большинстве случаев не способно в принципе. Коллективно придуманный человечеством и при помощи современных технологий навязанный им своим членам мир слишком сложен для отдельных людей, которые все чаще оказываются беспомощными при принятии даже самых простых житейских решений. Для общества в целом такое снижение самостоятельности и адекватности его членов делает необходимым (хотя и не достаточным для обеспечения эффективности) усиление информационного давления на них для формирования у них если и не адекватного, то хотя бы единого (для сохранения единства общества) и целесообразного (с точки зрения потребностей его развития) взгляда на мир.

В результате демократическое информационное общество по сути взаимодействия со своими гражданами все в большей степени начинает напоминать худшие тоталитарные образцы: в обоих случаях речь идет о навязывании гражданам единой для всех модели восприятия мира, созданной без учета индивидуальных и для реализации лишь общественных интересов.

Разница лишь в деталях: тоталитарное общество делает это на доинформационном, индустриальном этапе развития технологий и потому вынуждено прибегать к грубому административному насилию над свободной волей граждан, а в целом ряде случаев - и к террору.

Информационное же общество располагает для решения этой задачи соответствующими ей информационными технологиями, что позволяет насаждать господствующую модель сознания и поведения несравненно более мягкими методами. Более того: такое насаждение по сути своей является уже не насилием, но скорее формой социально-психологической помощи массам людей, заблудившихся и потерявших себя в информационных потоках.

Но эта помощь оказывается достаточной лишь в масштабах общества в целом. На уровне отдельных личностей эффект "информационной терапии", как правило, ограничен именно в силу всеобщности, универсальности ее характера, не позволяющего ей полностью учесть существенные особенности каждой отдельной личности. Из-за этого люди постоянно чувствуют, что мир устроен не только не так, как должен быть, но и не так, как им кажется. Результат - внутренний дискомфорт, проявляющийся в первую очередь в росте разнообразных фобий - беспричинных и не находящих логического обоснования страхов.

Одним из наиболее ярких примеров фобий такого рода для образованных и экономически ориентированных групп выступает, как представляется, усердно популяризуемый страх перед мировым финансовым кризисом. В развитых странах он усиливается еще свежими трагическими воспоминаниями о первом кризисе глобальной экономики 1997-99 годов и неадекватной реакцией одного из "гуру" "нового капитализма" Сороса, объявившего о неизбежности катастрофы, как раз когда кризис начал затухать.

В нашей стране страх перед мировым крахом подстегивается реваншизмом, естественным в условиях сокрушительного поражения в третьей мировой войне, не компенсированного даже призраком национального восстановления. Откровенно антинародный характер преобладающей государственной пропаганды и основной части государственной политики вкупе с общей деградацией общества придают естественному и в целом плодотворному стремлению к реваншу в мировой конкурентной гонке характер бессильного и деструктивного "ракетно-квасного патриотизма". Этот патриотизм характерен стремлением к "адекватному ответу" и мечтаниями о разрушении США и экономических бедствиях для американского народа по принципу "мы сделаем с вами то же, что вы сделали с нами".

Не обсуждая разумность и полезность такого подхода, автор считает своим долгом на основе анализа ряда обычно недооцениваемых современных реалий развеять как надежды, так и опасения, связанные с возможностью его реализации в обозримом будущем.

1. ОБЪЕКТИВНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

МИРОВОГО КРИЗИСА

Гомерическое количество и уровень посвященных данной проблеме публикаций вынуждает прежде всего определиться с понятиями. В рамках данной работы под "кризисом" - мировым или глобальным - понимается не временное ухудшение, после которого человечество развивается как ни в чем не бывало, за несколько лет компенсируя его негативные последствия.

Разовое ухудшение тех или иных финансовых или макроэкономических показателей, свидетельствующее о реально возникающих трудностях, но носящее непродолжительный характер и завершающееся возвращением мирового развития в целом в прежнее русло, создает для человечества неудобства, но не опасность и потому в принципе не является предметом рассмотрения настоящей работы. Почти все описываемые нами тенденции могут привести к проблемам такого рода, но нас интересует иное.

Глобален лишь тот кризис, который не просто изменяет, но кардинально и устойчиво ухудшает состояние мировой экономики, который создает новую модель развития человечества и направляет его на качественно новый - и качественно более трудный - путь развития. В этом отношении первый кризис глобальной экономики (1997-99 годов), называемый обычно по его начальной фазе "азиатским", безусловно, являясь мировым по своему охвату, ни в коем случае не может быть признан таковым по своим последствиям.

Обычно в качестве наиболее серьезных опасностей для развития человечества называют:

растущую нестабильность - как финансовую, так и политическую;

приобретение массовой нищетой (и связанных с этим разрушения социальной ткани и маргинализации целых обществ, экстремизма и необратимой деградации окружающей среды) застойного характера не только в отдельных странах, но и в целых регионах;

возникновение непреодолимого и обусловленного прежде всего технологически разрыва между развитыми странами и остальным миром, создающее ситуацию "двух человечеств".

Для простоты рассмотрения опасностей, связанных

США - стержень не только мировой экономики (они производят более 30% мирового ВВП), но и всей финансовой системы мира (доллар - мировая резервная валюта). Это крупнейший собственник, - американским гражданам и корпорациям принадлежат 55% всех выпущенных в мире акций. Поэтому кризис, в том числе финансовый, может стать мировым только после того, как он поразит США, и сможет принять рассматриваемые в данной работе масштабы, только если приведет к их необратимой деградации.

Даже самыми ярыми сторонниками "теории катастроф" не отрицается, что вопрос устойчивости мировой экономики сегодня сводится к вопросу об устойчивости финансовой системы США. В связи с этим следует выделить следующие глобальные экономические опасности:

Развитие человечества фактически определяется руководством США и базирующихся на их территории крупнейших международных корпораций. При этом глобальные решения принимаются американским государством, исходя лишь из американских, но не мировых реалий и презумпции "внутренней", только американской, а не глобальной ответственности. Такой "имперский провинциализм" делает их с точки зрения человечества в целом объективно неадекватными и создает стратегический риск (сначала для человеческой цивилизации, но затем и для самих США как части этой цивилизации).

Величие Р.Рейган и М.Тэтчер в том, что они усмирили национальные монополии раскрытием национальных экономик международной конкуренции. Именно этот шаг дал США и Великобритании импульс, сделавший их технологическими лидерами мира, - странами, постоянно генерирующими новые технологические принципы во многих отраслях. Но сегодня монополии приняли мировой (и при этом почти ненаблюдаемый) характер - и в принципе нет внешней конкуренции, которой можно было бы "по старым рецептам" открыть мировую экономику (разве что с инопланетянами). Поэтому для загнивания глобальных монополий более нет преград. А такое загнивание - это и есть глобальный кризис.

Миграция специалистов в "новую" экономику и, главное, загнивание глобальных монополий, сталкивающихся лишь с ограниченной конкуренцией и способных в силу масштаба долго снижать свою эффективность, ведут к потере творческого духа, необходимого для участия в технологической конкуренции, и нарастанию значимости допускаемых ошибок.

Развитие информационных технологий привело к головокружительному росту значения "персонального риска": случайная смерть интеллектуального лидера глобальной монополии, от которой он не защищен, как и любой человек, способна подорвать не просто котировки его корпорации, но и мировые рынки. (Хотя после коррекции апреля 2000 года рост устойчивости мировых рынков снизил значимость "персонального риска").

Распространение технологий формирования сознания и кардинальное превышение их эффективности (в том числе коммерческой) над обычными технологиями создает неуклонно растущий соблазн решать реальные проблемы «промывкой мозгов», - корректировкой сознания, а не реального мира. Это может сделать (и, более того, уже делает) неадекватным не отдельные управляющие структуры, а все человечество в целом. Шутка о поручике, который один идет "в ногу", неожиданно может стать девизом всякого мыслящего человека.

Конкурентная борьба, все более обостряясь (уже сегодня она ведется фактически «на уничтожение»), может привести к резкому сжатию мирового спроса за счет проигравших (как это наблюдается сейчас, когда сжатие спроса со стороны Японии бьет по экономикам Юго-Восточной Азии) и, соответственно, торможению мирового прогресса.

Выкуп развитыми странами (в первую очередь США) своих государственных обязательств лишит мировой фондовый рынок наиболее надежного, стабилизирующего финансового инструмента и опасно снизит качество доминирующих вложений, создав тем самым неприемлемый системный риск (обычно проблемы такого рода успешно решаются самими рынками без осознанного внешнего воздействия; беда в том, что в мире возникнуть новые, еще неизведанные нам негативные факторы, не позволяющие рынкам стабилизоваться).

Возможность разрушительной компьютерной войны, если в процессе естественной эволюции (средой протекания и инструментом которой служит хакерское сообщество) возникнет вирус, физически уничтожающий компьютеры после копирования себя во все связанные с ним адреса сети. Результатом станет невозможность пользования Интернетом (а учитывая "перенос инфекции", с высокой вероятностью следует прогнозировать и поражение вирусом-"убийцей" внутренних общенациональных сетей, энергично создающихся в последнее время) и, соответственно, кардинальное замедление технологического прогресса, а в целом ряде важнейших отраслей - и значительная технологическая деградация.

Подводя промежуточный итог, отметим: перечисленные угрозы так или иначе связаны с развитием и распространением принципиально новых, информационных технологий, революционно преобразующих общественные отношения не только в рамках отдельных стран, но и в масштабах всего сообщества развитых стран и, шире, всего человечества в целом.

Но переоценивать актуальность этих опасностей не стоит. Они либо сами по себе среднесрочны, что не позволяет использовать их для подтверждения тезиса о близости мирового кризиса, либо осознаются обществами, которым угрожают (в первую очередь США).

Действенность реакции этих обществ разумно проиллюстрировать не вошедшей в приведенный перечень, но, вероятно, важнейшей для современных США проблемой нарастающей внутренней дезинтеграции американского общества. США давно уже перестали быть "плавильным котлом" наций. Не только этнические, но и социальные границы придают американскому обществу кастовость, объективно тормозящую его развитие.

При этом этнические группы не только локализуются территориально и социально, но и интенсивно проникают в органы государственного управления, выступая как отдельные политические группы, не растворяющиеся в существующей политической системе и не интегрирующиеся в нее, а лишь использующие ее для достижения собственных долгосрочных целей.

Это - угроза для целостности страны, ярко проявившаяся в ходе президентских выборов 2000 года, когда голоса очень четко разделились именно по национальному принципу (и недаром Буш в первых же своих речах указывал на необходимость восстановления единства нации едва ли не как на ключевую задачу, стоящую перед США). В некоторых регионах США не только население, но даже работники сферы обслуживания не знают английского, говоря только по-испански. Испаноговорящее сообщество вместе с афроамериканцами являются наиболее серьезными и объективно наиболее опасными для целостности США политическими силами; их "подпирает" богатая и эффективная китайская диаспора, которая лишь из-за скрытности, являющейся частью национального характера, не создала собственного политического лобби.

Однако и эта угроза носит стратегический и как минимум среднесрочный характер. Между тем в современной литературе появляется все большее количество публикаций, говорящих об угрозе США именно краткосрочных факторов, которые вот-вот приведут к их разрушению или по крайней мере к глобальным финансовым катаклизмам.

2. ОТКУДА ИСХОДИТ УГРОЗА ДОЛЛАРУ?

2.1. Простая неграмотность

Рассматривая описываемые краткосрочные угрозы США (а значит - доллару), следует прежде всего отбросить вызванные простой неграмотностью выдвигающих их авторов. Так, надо раз и навсегда отбросить вследствие очевидной неадекватности разговоры о том, что:

новые (информационные) технологии, в отличие от старых, не оказывают влияния на повышение производительности труда в «старой» экономике (в то время как даже в отсталой России «ЛУКОЙЛ» принимает на вооружение концепцию «интеллектуальной скважины»);

тяжелое положение промышленности США доказывает близость их глубочайшего кризиса (хотя промышленность играет в ней незначительную роль, и ее минимизация означает лишь высвобождение ресурсов для интеллектуального труда и общее повышение эффективности),

президентские выборы в США приведут к краху фондового рынка из-за изменения политической ситуации (в этом случае, как и в предыдущем, авторы слепо проецируют известные им российские реалии на принципиально иные условия США).

Так же следует отбросить разгромные прогнозы, являющиеся следствием неадекватности уже не авторов, а переводчиков. "Классика жанра" - потрясший Россию в июле 2000 года "финансовый конец света", якобы объявленный А.Гринспеном то ли на 20 августа, то ли на конец ноября (в одних и тех же статьях некоторые авторы умудрялись назвать обе даты).

Миру эти прогнозы остались неизвестными по очень простой причине: А.Гринспен - не Нострадамус, он этого не говорил, а шум вызвали несколько журналистов, переведших его слова, исходя из интересов не истины, но сенсации (а может быть, из своего знания английского).

2.2. «Схлопывание» спекулятивного фондового рынка

Более серьезная и традиционная "страшилка", живо обсуждаемая в мире и даже США, - перегретость их фондового рынка и неизбежность разрушительного "прокола спекулятивного пузыря". Этот формально логичный подход игнорирует ряд фундаментальных явлений.

Прежде всего, американский фондовый «пузырь» не столь уж спекулятивен. Высокая изменчивость информационных технологий вкупе с переходом от «рынка товара» к «рынку ожиданий» резко ускоряет технологический прогресс: новый продукт можно придумать, произвести и продать, окупив затраты, уже за три месяца. (При фондовой «торговли идеями» срок сокращается до нескольких дней, но эта практика недостаточно устойчива и массова). В результате трехмесячные инвестиции, спекулятивные в индустриальных экономиках, в постиндустриальной экономике США могут оказываться безупречно производственными, - и масштабы прокалываемого «спекулятивного пузыря» значительно меньше, чем кажется на первый взгляд.

Кроме того, этот пузырь уже был проколот - в апреле 2000 года. Скорее всего, тогдашняя коррекция рынка была связана именно с ликвидацией спекулятивной части «фондового пузыря», которая оказалась на удивление незначительной. Вероятность же глубокого спада не после «ударной возгонки» рынка, а после его коррекции, как показывает практика, мала.

2.3. Недостаточность притока капитала

Без всякого преувеличения фундаментальной проблемой США является их зависимость от притока капитала, который покрывает колоссальный и уверенно нарастающий внешнеторговый дефицит (1998 год - 2,5% ВВП, 1999 - 3.7, 2000, по оценке МВФ, - 4,3% ВВП). Фактически покрытие внешнеторгового дефицита за счет импорта капитала определяет всю модель функционирования современной экономики США и, соответственно, ее ключевые проблемы.

Сегодня США привлекают капиталы всего мира и инвестируют их в создание новых технологий и массовую разработку новых технологических принципов, закрепляя этим свое технологическое и социальное лидерство. Примитивные относительно этих видов деятельности и в конечном счете обслуживающие их производства товаров выводятся за пределы США.

Следует подчеркнуть относительность примитивности товарных производств - они примитивны только с точки зрения влияния данного вида деятельности на общественные отношения. Она не имеет жесткой однозначной связи с технической сложностью или простотой отдельных изделий. Так, бесспорно, что европейские и японские автомобили и тем более средства связи лучше американских. США так и не научились производить тонкие жидкокристаллические мониторы, освоенные японцами еще три года назад. Но с точки зрения не отдельных технологий, а уровня технологий в целом и особенно влияния их на общественные отношения эти сверхсложные производства товаров отстают от американских производств новых технологий, от генерируемых экономикой США новых технологических принципов (прежде всего, в информационно-финансовой сфере) так же, как, например, текстильная промышленность Азии.

Даже развитые индустриальные страны рядом с единственной информационной державой напоминают ремесленника, непревзойденного в ручном производстве штучных изделий, но, несмотря на это, с точки зрения уровня технологий - мануфактурных против индустриальных - всегда будет отставать от конвейера по штамповке самых примитивных аналогов своих изделий. Более того: ремесленник всегда будет проигрывать конвейеру глобальную конкуренцию, хотя и сохранит за собой отдельные рынки - например, предметов роскоши.

При сопоставлении технологий как феноменов общественного развития важно учитывать, что на общественные отношения влияет не само изделие как результат технологии, но процесс его изготовления, и в этом плане самые сложные производства товаров качественно отстают от разработки новых технологических принципов.

Информационному обществу просто не нужно изготавливать товары - их проще покупать у других, экономя ресурсы (включая время) для более важных задач так же, как современному горожанину не нужно уметь делать зажигалки и выращивать картошку, а проще купить эти простые вещи, концентрируясь на более сложных и более эффективных видах деятельности.

Таким образом, отрицательное сальдо торгового баланса, покрываемое притоком капитала, является не столько уязвимым местом, сколько выражением внутренней силы США. Конечно, внезапное прекращение притока капиталов по тем или иным причинам поставит под вопрос само их существование, но пока американское государство надежно обеспечивает этот приток, осознавая его критическую важность для национального хозяйства.

Локальная цель органов государственного управления США проста: обеспечить не процветание самой американской экономики, но всего лишь сохранение в ней лучших условий для инвестиций, чем в остальном мире. Ключевой принцип достижения этой цели - "стратегия управляемых кризисов", изматывающих наиболее опасных потенциальных конкурентов США, не создавая при этом системных рисков для мировой экономики. Фактически это стратегия экспорта нестабильности, экспорта проблем, обеспечивающего импорт капитала в США формированием у потенциальных инвесторов стойкого стереотипа: какие бы трудности не испытывали США, остальным потенциальным объектам инвестирования будет хуже.

Инструментом достижения этой цели служат разработки новых технологических принципов в первую очередь именно в сфере управления обществом и взаимодействующими в рамках человечества обществами, то есть в области информационно-финансовых технологий, качественный рывок в развитии которых и получил название информационной революции. Во многом из-за абсолютного лидерства США именно в этой сфере в последнее время и наблюдается постепенная переориентация мирового капитала с высокоприбыльных развивающихся на высоконадежные развитые страны, создающая для США новые и надежные возможности.

2.4. Укрепление региональных валют

Слабость доллара, как и большинства явлений, кроется в его силе - в том, что он является мировой резервной валютой. В результате всякий субъект экономики, страхующийся от валютного риска покупкой доллара, кредитует США. Статус доллара как мировой резервной валюты делает США мировым монополистом по страхованию валютных рисков.

Толкая мир и особенно развивающиеся страны к предельно жесткой финансовой политике, сами США проводят сверхмягкую политику. В этих условиях инфляция низка во многом благодаря постоянному "сбрасыванию" излишков долларовой массы за пределы США. Они получают все преимущества мягкой финансовой политики, перекладывая ее издержки, в первую очередь инфляцию (через хаотическое передвижение спекулятивных капиталов, провоцирующее разрушительные кризисы), на плечи менее развитых стран - акцепторов долларовой массы.

Таким образом, импорт капитала в США дополняется экспортом ими инфляции и экономической нестабильности в целом.

Постоянная угроза, дамокловым мечом висящая над США, - снижение привлекательности доллара как мировой валюты и его "сбрасывание" странами - держателями наиболее значимых сумм. В этом случае американская экономика начнет захлебываться в сотнях миллиардов «евро-» и «чайна-» долларов, и долларовая масса, обслуживающая потребности всего мира, станет избыточной по сравнению с потребностями самих США.

Результат - резкое обесценение доллара и национальная катастрофа.

Опасность слишком очевидна, чтобы не принимать превентивных мер, которые в целом соответствуют описанному в прошлом параграфе принципу «надо быть не идеалом, а просто привлекательнее других». Несмотря на ясное понимание угрозы, в 90-е годы она из потенциальной становилась реальной по крайней мере дважды, и всякий раз это было связано с угрозой возникновения привлекательной региональной валюты.

В самом деле: ни одна национальная экономика по своей мощи и масштабам не достаточна для того, чтобы вытеснение из нее долларов создало бы проблемы для США - 30% мировой экономики. С другой стороны, ни одна отдельно взятая экономика и не сможет решить эту задачу, ибо доллары вне США обслуживают в первую очередь международные операции. Возникновение региональных резервных валют несет доллару двойную угрозу. С одной стороны, большее количество стран обеспечивает большую устойчивость (просто в результате эффекта масштаба). С другой, больший масштаб экономик, охватываемых вытесняющей доллар валютой, означает и больший объем вытесняемых долларов. Поэтому главная угроза доллару исходит именно от региональных, пусть даже региональных резервных валют.

Первая попытка создания региональной валюты была совершена в Европе в 1992 году. Первый блин оказался комом: европейский валютный союз был разрушен спекулятивной атакой Дж.Сороса, который стал символом финансовых спекуляций после того, как похоронил в сентябре 1992 года первую единую валюту объединенной Европы - ЭКЮ.

Эффективность удара вызвала подозрения в том, что, помимо личных спекулятивных, Сорос отстаивал и более фундаментальные интересы, выступив при торпедировании ЭКЮ в роли орудия американского государства по деликатной реализации его долгосрочных интересов. Тем не менее ясно, что Сорос (хотя, возможно, и большими средствами, чем он в принципе мог располагать) использовал реальные слабости европейского валютного союза.

И в целом преподнесенный им урок прошел впрок. Европейцы потратили на расширение и углубление интеграции 6 лет и в 1999 году перешли-таки на единую валюту - евро, создав реальные предпосылки вытеснения доллара по следующим основным направлениям:

из государственных и банковских резервов стран еврозоны;

из международных расчетов субъектов экономики стран еврозоны, в том числе друг с другом (только рынок энергоносителей Европы обслуживает, по оценкам, 100 млрд.долл.);

из государственных и банковских резервов стран, не входящих в еврозону (что было бы при заметных масштабах признаком превращения евро во вторую мировую резервную валюту);

из наличного оборота из-за удобства крупных расчетов, так как покупательная способность купюры с наибольшим номиналом (500 евро) не менее чем в 4 раза выше, чем у 100-долларовой купюры (это возможно только после ввода в обращение наличных евро).

Вызванные евро ожидания были исключительно высоки, и спекулятивная атака сама по себе, несмотря на продолжавшийся кризис глобальной экономики (он сошел на нет как раз в начале 1999 года), была очевидно недостаточной. Поэтому США отказались от услуг финансовых спекулянтов типа Сороса (возможно, этим и было вызвано его разочарование в современном капитализме) и сосредоточились на прямом воздействии на Европу.

Они пытались расширить мировой спрос на доллары, содействуя дестабилизации экономик ряда развивающихся стран накануне введения евро (национальная экономика "впитывает" дополнительные объемы мировой резервной валюты именно из-за роста неблагополучия). Также с точки зрения увеличения мирового спроса на доллары следует рассматривать и беспрецедентные дебаты в Аргентине в 1999 году об отказе от национальной валюты и перехода на внутреннее обращение доллара. Но возможности этих методов оказались недостаточными.

Сегодня уже не требует комментариев, что главной целью агрессии США и их партнеров по НАТО против Югославии был подрыв инвестиционной привлекательности Европы, а в идеале - и самой ее экономики созданием на ее территории незаживающего очага глобальной напряженности. Это удалось прежде всего благодаря качественному технологическому преимуществу США: применение грубых военных технологий вместо финансовых, возможности которых фактически были исчерпаны, было поддержано сверхсложными и малозаметными информационными технологиями, точнее, технологиями формирования сознания.

Однако даже ссылки на эффективное применение американцами информационного оружия против своих союзников-европейцев и интенсивное «промывание мозгов» всему миру не снимает до конца недоумения, вызванного столь последовательным и энергичным действием развитых стран Европы против своих собственных национальных интересов.

Это недоумение снимается, если вспомнить, что непосредственно военные действия начинали и вели не сами страны Европы, а их военное объединение с США - НАТО. Даже если забыть о доминировании США в натовских структурах (что, учитывая качество управления в США, обеспечивает НАТО как организации более высокую эффективность, чем ЕС), надо учесть, что НАТО имело и реализовало в косовской бойне свой собственный бюрократический интерес, в корне отличный от национальных интересов входящих в него европейских стран.

Дело в том, что для внутренней политической жизни объединенной Европы одним из ключевых вопросов было выяснение структуры, которая будет главным организатором и координатором европейской интеграции. Вариантов было всего два: ЕС и НАТО.

В первом случае интеграция была бы в основном экономической, ограниченной рамками ЕС и, гармонично вытекая из собственных интересов европейских стран, была бы, с одной стороны, более эффективной, а с другой - объективно ориентированной на конкуренцию с США.

Во втором случае интеграция шла бы в рамках не только Европы, но США и Канады, носила бы преимущественно не экономический, а военно-политический характер и ориентировалась бы в основном на интересы доминирующих в НАТО США. Как во времена "холодной войны", текущие экономические интересы "младших партнеров" - развитых стран Европы - приносились бы в жертву интересам США в обмен на предоставление теми защиты от внешних угроз. Во времена "холодной войны" эти угрозы были реальными, сегодня они виртуальны и виртуозно создаются американскими специалистами при помощи информационных технологий.

Борьба вокруг характера европейской интеграции далека от завершения. Но именно нападение на Югославию позволило, во-первых, не решить его в пользу ЕС в разумные сроки, то есть немедленно после завершения ее экономического объединения (ибо валютная интеграция - высшая форма интеграции) и, во-вторых, постепенно склонить чашу весов на сторону "натоцентризма" - интеграции на основе НАТО, при сохранении доминирующей роли США и подменой собственно европейских интересов интересами последней сверхдержавы.

После Косово Европа фактически отказалась от идеи стратегического соперничества с США и во многом вынужденно приняла модель "дополняющего" развития, при котором она образует следующий после США "этаж" технологической пирамиды. С точки зрения данной модели слабость евро - достоинство, а не недостаток, так как повышает конкурентоспособность производства товаров в странах еврозоны. Локальные победы на рынках товаров оказываются стратегическими поражениями, так как закрепляют ориентацию экономики на производство товаров, но не новых технологических принципов. О возможности прорыва на следующий, качественно более доходный "этаж" производства уже не товаров, но технологических принципов и который почти единолично (может быть, вместе с Великобританией) занимают США, Европа даже не вспоминает. Она поставлена "на место" и смирилась с этим.

Введение наличного евро с 1 января 2002 года, превращающее его в полноценную валюту, создаст для доллара новую угрозу. В рамках стратегии "управляемых кризисов" и "экспорта напряженности" наиболее вероятным представляется превентивная комплексная реакция, направленная в военном отношении на новое обострение ситуации в Югославии (в Косово или с переносом войны за "Великую Албанию" на территорию Македонии), а в финансовом - на перевод в явную форму кризиса японской экономики (в 2001 году японцам предстоит либо отменить введенное 10 лет назад государственное гарантирование вкладов в банках с риском вызвать системный банковский кризис, либо сохранить его с дальнейшим углублением депрессии и ростом бюджетного дефицита, уже сейчас превышающего 8% ВВП).

Описанные попытки подорвать доминирующее положение доллара бесспорны. Тем не менее создается впечатление, что имели место подходы к еще двум попыткам такого рода, никогда всерьез не объявлявшиеся, но существовавшие как по крайней мере неформальные цели.

Первая из таких возможных попыток - создание "зоны иены" в Юго-Восточной Азии. "Прокол" японского "финансового пузыря", ввергший эту страну в десятилетние экономические трудности, сорвал идею на раннем этапе ее созревания. Тем не менее как одна из потенциальных возможностей она просуществовала почти все 90-е годы, пока не была, по-видимому, окончательно похоронена кризисами 1997-1998 и 2001 годов.

Однако кризис 1997 года заставил задуматься и о еще одном потенциальном претенденте на роль азиатской региональной валюты - о юане. В самом деле, задайте простой вопрос: зачем в регионе, охваченном практически всеобщей девальвацией, Китай упорно поддерживает стабильность юаня, в том числе вопреки интересам собственной текущей конкурентоспособности?

Простейший ответ - в неповоротливости и неграмотности китайской бюрократии, которая тратит на представительские обеды 1 млрд.долл. в год, дарит друг другу специальные представительские сигареты по 60 долларов пачка и либо не способна мыслить в категориях глобальной конкурентоспособности, либо поступается соображениями коммерческой эффективности ради представлений о национальном величии, ошибочно ассоциируемыми с твердым курсом национальной валюты.

Но этот ответ слишком прост и слишком похож на механическую экстраполяцию западных реалий на качественно иные реалии Китая. Высокомерное же презрение западных бюрократов к восточным основано на чем угодно, кроме понимания характера работы китайской государственной машины и, что особенно важно, практических результатов этой работы.

Наиболее вероятный ответ иной: китайцы учли опыт США по превращению доллара в мировую резервную валюту, осознали связанные с этим преимущества и намерены превратить в юань в региональную резервную валюту Юго-Восточной Азии, завершая этим переориентацию стран региона с США на Китай (опирающийся как на доминирование китайской диаспоры в экономиках ряда стран, так и на эффективную военную политику Китая). Сохранение долговременной стабильности юаня - категорическое условие реализации этой стратегии, а конъюнктурные жертвы, вызываемые этой стабильностью, носят абсолютно оправданный характер и являются по сути дела сверхрентабельной инвестицией в национальное будущее.

Но угроза превращения юаня в региональную (сначала резервную) валюту Юго-Восточной Азии при любом развитии событий является отдаленной перспективой и не может рассматриваться в качестве краткосрочной угрозы экономическому доминированию США.

2.5. "Необеспеченность доллара"

Якобы имеющаяся, а на самом деле почти преодоленная в краткосрочном плане угроза доллару со стороны региональных валют смыкается с мнимыми опасностями, связанными с "необеспеченностью" доллара. Апологеты этой точки зрения справедливо приводят разнообразные оценки обеспеченности доллара национальным богатством США - от "менее 45%", процеженное сквозь зубы одним из специалистов ФРС, до называвшихся аналитиками министерства финансов Японии 9-10% и 2-3%, проскальзывающих в оценках интеллектуалов США.

Они едины в том, что столь низкий уровень обеспеченности рано или поздно будет осознан миром, что обесценит доллар и ввергнет человечество в глобальный экономический кризис.

Логическая ошибка заключается в понимании национального богатства только в его материальном и потому исчислимом выражении. Забавно, что аналитики развитых стран повторяют ошибку дремучих марксистов полувековой давности, которые считали, что стоимость создается лишь при производстве товаров, но ни в коем случае не при оказании услуг.

Столь же последовательно и необъяснимо, как марксисты игнорировали стоимость услуг, современные аналитики игнорируют стоимость новых разрабатываемых технологий.

Доллар США обеспечен не их национальным богатством в традиционном понимании этого слова, но постоянно создаваемыми ими новыми технологическими принципами. Они не просто имеют стоимость как продаваемый товар, - главное их значение состоит в том, что они "привязывают" экономики всех стран мира к американской, обеспечивая их зависимость уже не на финансовом, а на фундаментальном, технологическом уровне. Этот "технологический империализм" дополняется империализмом "информационным". Прелесть информационных технологий заключается в том, что они обеспечивают доллар не столько фактом своего существования, как имеющие стоимость материальные блага, сколько фактом своего применения, преобразующего массовое сознание в нужном для США направлении.

В этом - ключ к пониманию могущества сегодняшних США.

К ним применимы слова Пастернака о Ленине: "Он управлял теченьем мысли и только потому - страной". Информационные технологии делают наиболее эффективным управление не реально протекающими процессами, а "теченьем мысли" тех, кто ими управляет. И конкурентоспособность, и мировое лидерство США вытекают именно из этого.

Ведь валюты обеспечиваются не собственно золотом, а товарами, то есть в конечном счете общественными отношениями. Информационные технологии создают эти отношения напрямую, минуя товарную стадию. Поэтому механические подсчеты обеспеченности доллара - не более чем бессмысленное упражнение в арифметике. Сила Америки не в танках, не в золоте и не в Билле Гейтсе. Сила Америки прежде всего в Голливуде и CNN, а точнее - в айсберге передовых информационных технологий, видимой частью которого они являются.

Именно в этом ответ на вечный вопрос о необеспеченности доллара. Он обеспечен - но не золотом Форт-Нокса, а состоянием умов в мире. А их состояние, в свою очередь, в целом устойчиво поддерживается в нужной форме за счет колоссального технологического отрыва США от остального мира, включая даже развитые страны.

Лидерство состоит далеко не только в уникальной способности в массовом масштабе и по многим направлениям продуцировать принципиально новые технологические принципы, и даже не в колоссальном отрыве от остального мира в важнейших технологиях управления. Наибольшее значение имеют практическая монополизация технологий формирования сознания (т.н. “high-hume”) и, главное, метатехнологий - качественно нового типа технологий, сам факт применения которых в принципе исключает возможность конкуренции. Это своего рода плата за допуск к более высокой эффективности, обеспечиваемой этими технологиями, ранее встречавшаяся лишь в дилерских и лицензионных системах. Современные передовые технологии в явной или неявной форме ставят пользователя в положение лицензиата.

Наиболее наглядные примеры метатехнологий:

сетевой компьютер: рассредоточение его памяти в сети дает разработчику всю информацию пользователя и позволяет ему вмешиваться в деятельность последнего (принцип внешнего управления включенного в сеть компьютера уже реализован - так, по законам США производимое в них программное обеспечение имеет "лазейки", позволяющие получать несанкционированный доступ к хранящейся в них информации в критических случаях);

современные технологии связи, позволяющие перехватывать все телефонные сообщения и анализировать их в "онлайновом" режиме (знаменитая американская система "Эшелон", скандал вокруг которой тянется не менее пяти лет); в ближайшее время станут возможными перехват и полная компьютерная обработка всего объема сообщений в Интернете;

различные организационные технологии; их основные подгруппы:

технологии управления, в том числе организации деятельности: ориентированные на культуру и систему ценностей страны-разработчика, они снижают конкурентоспособность корпораций, представляющих другие культуры (распространение в обществе чужеродного типа культуры, не интегрирующейся с культурой этого общества и поэтому не столько обогащающей ее, сколько остающейся обособленной от нее, обычно ослабляет конкурентоспособность данного общества);

технологии формирования массового сознания: постоянная адаптация последнего к воздействию на него вызывает необходимость постоянного же обновления методов этого воздействия; без получения обновленных технологий из страны-разработчика корректируемое массовое сознание начнет выходить из-под контроля государства.

Именно эти технологии из-за своей наибольшей производительности стали господствующими и являются сегодня технологической составляющей информационного общества: говоря о нем с точки зрения технологий, мы, возможно, неосознанно, имеем в виду в первую очередь именно метатехнологии, - основу экономического и политического могущества США.

3. ФИНАНСОВЫЕ И ИНФОРМАЦИОННЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ

РЕАЛИЗАЦИИ СТРАТЕГИЧЕСКОГО ПРЕВОСХОДСТВА США

Описанное стратегическое технологическое превосходство США реализуется формально не связанными друг с другом, а на деле образующими единое целое финансовыми и информационными рычагами, управляемых многократно осмеянной, но тем не менее самой эффективной бюрократией мира, превратившей процесс самосовершенствования в постоянный процесс, не мешающий четкому выполнению рутинных повседневных функций.

США обеспечивают свои интересы при помощи ряда формально независимых международных организаций, в которых они играют доминирующую роль. В военно-политическом плане такой организацией является НАТО, в экономическом - МВФ и, в меньшей степени, ВТО.

Контроль США за МВФ, как особенно ярко показали переговоры России с этой организацией в 1998-1999 годах, почти абсолютен и обеспечивается даже не столько максимальным взносом США в уставной фонд этой организации, сколько составом ее высших руководителей.

Назначенные прошлым (а порой - и позапрошлым) поколением европейских политиков, топ-менеджеры МВФ из "политических комиссаров" своих правительств, присланных отстаивать национальные интересы, переродились в чиновников, держащихся за места и преданных "главному акционеру" - США. Недаром при дискуссиях о смене директора-распорядителя МВФ М.Камдессю, ушедшего из-за невыносимого даже для этого тренированного бюрократа давления США, категорическим условием последних было сохранение всего топ-менеджмента МВФ.

Роль МВФ и подобных ему международных организаций в обеспечении национальной конкурентоспособности США велика. Но важнейший фактором эффективности США - симбиоз государства и крупного капитала, в результате которого ТНК и государство, как правило, фактически преследуют единые общенациональные цели, помогая друг другу решать соответственно преимущественно экономические и преимущественно политические задачи.

Прославленные американские лоббисты играют хотя и заметную, но весьма ограниченную роль, сосредоточившись на взаимодействии корпораций с Конгрессом и Сенатом.

Значительно более важна постоянная горизонтальная ротация кадров между государством и бизнесом, при котором один и тот же человек может, условно говоря, несколько раз подряд с поста министра уходить на пост вице-президента крупной корпорации и наоборот. Эта система обеспечивает единство интересов и взаимопонимание между коммерческим сектором и госуправлением (конечно, только в условиях действенного механизма борьбы с коррупцией).

Как представляется, она на порядок эффективней японской системы, также предусматривающей горизонтальную ротацию кадров, но только в пределах государства. Это создает эффективный класс профессиональных чиновников, который, однако, оказывается отделенным от коммерческого сектора и в итоге недостаточно знает реалии регулируемых им систем.

В США же горизонтальная миграция руководителей между государством и бизнесом стирает грань между чиновником и бизнесменом и выковывает качественно новый тип универсальных топ-менеджеров, одинаково эффективных и в коммерческом, и государственном секторе. Оборотная сторона формирования этого типа менеджеров - хотя и не слияние крупных корпораций и государства в единое целое (их мотивы и интересы объективно различны), то во всяком случае формирование у них единых представлений о национальной конкурентоспособности. В результате американские государство и бизнес участвуют в мировой конкуренции не как союзники, но как единый организм, что качественно повышает их эффективность.

Но главным механизмом объединения государства и крупного бизнеса США в мировой конкуренции является деятельность американского аналитического сообщества.

Понятие "аналитика" в США имеет более широкий смысл, чем в России. В США крупные аналитические центры часто участвуют в реализации своих разработок, предоставляя, таким образом, "услуги по корректировке реальности полного цикла": от прогнозирования ситуации и ее оценки с точки зрения интересов заказчика через определение механизмов корректировки, конкретных целей и методов их достижений до прямого участия в непосредственном достижении этих целей. В основе американской "аналитики полного цикла" лежит системный анализ, позволяющий строго анализировать математически любые процессы развития и любые кризисы. Именно опора на современные методы математического анализа и отличает "аналитику полного цикла" от public relations, использующего "теневые" методы.

Исторически аналитическое сообщество США выросло из антикризисных подразделений корпораций, вынужденных обеспечивать свою конкурентоспособность сначала на уровне отдельных предприятий, затем - на уровне отраслей (отраслевых монополий), а начиная с Великой Депрессии 1929-32 гг. - и на общенациональном уровне. Соответственно, оно сохранило тесную связь с корпорациями, финансируясь ими и обслуживая в первую очередь их интересы. Группа стратегического анализа - такая же неотъемлемая часть каждой серьезной фирмы США, как и юридическая группа или бухгалтерия. В то же время на деньги корпораций аналитическое сообщество обеспечивает полное и постоянное "сопровождение" деятельности политических партий, являясь фактически их аналитическими структурами.

В результате победа того или иного политика на тех или иных выборах ведет к переходу в обеспечивающий его деятельность госаппарат части сотрудников соответствующих аналитических структур. Они понимают, что идут в госаппарат на ограниченное время, и потому сохраняют "производственную базу" в собственно аналитических негосударственных структурах.

Эти структуры становятся "мозгом" государства. Решения, реализуемые госаппаратом, разрабатываются на деньги корпораций при помощи коммерческих технологий управления и, соответственно, с коммерческой эффективностью, что повышает эффективность государства.

С другой стороны, аналитическое сообщество является важнейшим звеном, соединяющим корпорации и государство, важнейшим элементом того «цемента», который скрепляет симбиоз американского государства и корпораций, обеспечивает взаимную защиту ими интересов друг друга и, тем самым, исключительно высокую конкурентоспособность США.

Принципиальное отличие американского пути от российской «олигархии» заключается в том, что сращивание государства и корпораций осуществляется на уровне не лоббистов, а стратегических прогнозистов - и, соответственно, на базе не текущих и узкокорыстных интересов корпорации, а на основе долговременных стратегических интересов, в значительной степени общих для крупной корпорации и общества в целом.

4. "ПРОЕКТ РОССИЯ":

ЧЕМ СТРАШЕН ПРЕЗИДЕНТ ПУТИН

Возникновение метатехнологий делает технологический разрыв между более и менее развитыми странами в принципе непреодолимым, что исключает для последних возможность успеха в глобальной конкуренции.

Последствия этого усугубляются изменением ключевых ресурсов развития. В информационном мире это уже не пространство с закрепленными на нем производствами, а ставшие наиболее мобильными интеллект и финансы. Соответственно созидательное освоение развивающихся стран развитыми при помощи прямых инвестиций стало уступать место разрушительному освоению путем обособления и изъятия финансовых и интеллектуальных ресурсов. Осмысление реалий этого перехода породило понятие «ловушки глобализации» и теорию «конченых стран», попавших в эту ловушку и навсегда потерявших ресурсы развития.

Для России проблемы выхода из этой ловушки усугубляются ее спецификой: высоким уровнем монополизации и региональной дифференциации (так, исключительная роль государства на протяжении всей истории России была обусловлена в том числе и недостаточностью тесноты экономических связей между регионами для обеспечения их политического единства), а также холодным климатом. Несмотря на скомпрометированность последнего тезиса, Россия - самая холодная с точки зрения зоны хозяйственной деятельности страна мира. Это обуславливает, в частности, повышенную энергоемкость производства и повышенную стоимость рабочей силы. Соответственно, такое производство и рабочая сила будут конкурентоспособны только при условии высокой сложности производства и труда.

Поэтому Россия может выжить, только будучи умной и решая сложные задачи. Концентрация на простых задачах означает гибель.

Россия так и не смогла перейти от задач выживания к задачам развития. Время, когда еще можно успеть нащупать модель этого перехода, истекает. Надо понять, какая Россия и для чего нужна миру, и найти потребность его лидеров, которую мы удовлетворим лучше всех.

Очевидно, что Россия не только не может, но и не должна быть глобальной конкурентной или военной угрозой. Лишившись своей технологической пирамиды, она должна войти жизненно необходимым звеном в технологическую пирамиду развитых стран. Но это должно быть достаточно сложное звено - ибо просто еще один источник сырья Западу уже не нужен, а Россия из-за объективно высоких издержек не справится ни с какой простой работой.

Ценность России для человечества не в богатстве ее недр, теряющем значение по мере развития информационных технологий. Залогом конкурентоспособности становится особость, а главным фактором рыночной эффективности - культура. Ценность России все больше заключается в оригинальном взгляде на мир, в нестандартном мироощущении, в интеллекте. С учетом этого ее место в мировом разделении труда - «фабрика мозгов», конвейер по производству самого дефицитного и самого ценного человеческого сырья: творцов и революционеров, «интеллектуального и эмоционального полуфабриката», способного к творчеству и генерированию принципиально новых идей. Не следует ждать, что заметная часть этих людей сможет найти себе применение в России, но лучше что-то, чем совсем ничего.

При этом, так как интеллект можно воспроизводить только при высоком уровне образования, а значит - и благосостояния, мир будет заинтересован в нормализации жизни в России.

В условиях глобальной конкуренции «инкубатор мозгов» будет иметь в высшей степени двойственное положение, что предопределит болезненную раздвоенность сознания его граждан и в этом смысле - сохранение принципиальных черт нашей общественной психологии, не самых комфортных для ее носителей, но обуславливающих сохранение России как России, вместе с ее стратегическим конкурентным преимуществом.

Параллельно им Россия должна включиться в международные усилия по созданию системы наднационального регулирования наднациональных же экономических процессов, начиная с наиболее болезненной деятельности финансовых корпораций. Как ни малы возможности России, она должна полностью использовать их для сокращения возможностей международных финансовых спекуляций и их разрушительности.

В этом отношении интересны планы японских специалистов создать контроль за спекулятивными капиталами (прежде всего хеджевыми фондами США) и возложить на МВФ ответственность за глобальную финансовую стабильность, а не только за состояние отдельных стран. Следует поддерживать идеи бывшего министра финансов Германии Лафонтена о фиксировании максимально возможных колебаний евро, доллара и иены друг относительно друга подобно тому, как ранее это в рамках механизма «валютной змеи» делалось для европейских валют.

Представляется, что решение описанного комплекса задач позволит России оправиться после катастроф начала, середины и конца ХХ века и создать себе новое прочное и достойное место в мире, взяв на себя выполнение уникальных и необходимых человечеству функций.

Таковы "технологический" и "функциональный" подходы к будущей модели развития России, - но есть еще и региональный. Пора признать: с одной стороны, что попытки региональной постсоветской интеграции потерпели крах, с другой - что Россия не имеет перспектив при доминировании модели глобальной интеграции и, соответственно, глобальной, ничем не ограничиваемой и беспощадной к отстающим конкуренции, воплощаемой США. Поэтому она должна всячески отстаивать региональную интеграцию как противовес глобальной, понимая, что и этот подход не является безупречно безопасным. Находясь между двумя основными центрами региональной интеграции - Европой и Юго-Восточной Азией - Россия неминуемо будет разорвана этими центрами, если не сможет стать мостом между ними.

Инструментом превращения себя в такой мост, в катализатор трансъевразийской интеграции должно быть стимулирование всех интеграционных проектов, на первом этапе транспортных. Ключевой элемент - реконструкция Транссиба и превращение его в основную магистраль транзитного сообщения между Европой и Азией, а точнее - между Лондоном и Токио.

В самом деле: сегодня перед Россией стоят две взаимосвязанные задачи, ставшие категорическим императивом всего ее развития.

Массированное привлечение иностранных инвестиций необходимо для модернизации экономики. При этом оно окажется ключевым средством решения второй важнейшей проблемы современного российского государства - сохранения территориальной целостности страны.

Ведь снижение эффективности государства повышает минимальный "порог защищенности" для иностранных инвестиций. Инвестиции, величина которых меньше пороговой, не могут получить необходимую для безопасного осуществления поддержку (в первую очередь со стороны государства). Ухудшение ситуации может сделать недостаточным даже прямые гарантии государства. Поэтому реальными представляются лишь проекты, которые в силу своего характера предоставляют серьезному инвестору в принципе не отчуждаемые от него гарантии.

Единственная подобная гарантия для инвестора - контроль за связанными с его работой аспектами деятельности самого государства. Опыт США и Великобритании, на протяжении реформ обеспечивавших такой контроль идеологическим, финансовым, а затем и административным управлением сменявшими друг друга "командами реформаторов", доказывает недостаточность этих методов. Действенный контроль может быть лишь экономическим: инвесторы должны влиять не на "верхушечные" политические, а на глубинные экономические процессы.

Таким образом, российский кризис повысил порог "минимального размера" гарантированно защищенных инвестиционных проектов до уровня, когда они должны быть не просто "крупными", но глобальными, выходящими за пределы экономики России и обеспечивающими ее встраивание в глобальную экономику. Это означает передачу под опосредованный, но тем не менее вполне реальный контроль стратегического инвестора не просто отдельного проекта или даже отдельных пространств, как это имеет место, например, при традиционных концессионных договорах или СРП, но ключевых элементов всей российской экономики в целом.

Чтобы быть надежной и перспективной, такая привязка должна иметь обоюдный характер, то есть жестко и однозначно обеспечивать зависимость благополучия инвестора от благополучия России. Это условие сразу и окончательно исключает из рассматриваемого перечня проектов американские идеи "международного" освоения Сибири и Дальнего Востока как объективно ведущие к болезненному и разрушительному расчленению России и ее последующему уничтожению как субъекта мировой политики и экономики.

Практически единственным проектом такого рода представляется реконструкция Транссибирской железнодорожной магистрали и прилегающих к ней с востока и запада участков, которая приведет к созданию скоростного железнодорожного пути "Лондон - Токио" (с вероятным выходом также на китайские порты). Создание трансъевразийской магистрали, при всей экзотичности проекта, несет его участникам достаточно серьезные и реальные выгоды (в отличие от других новейших "проектов века", подобных каспийской нефти, которые при внешней коммерческой привлекательности преследовали в первую очередь геополитические цели), масштабы и долгосрочность которых вполне соответствуют масштабам и долгосрочности проекта.

Экономическая рентабельность для участников проекта очевидна: железнодорожные перевозки на большие расстояния не только значительно дешевле, но и быстрее морских (МПС намерено к 2005 году довести время транспортировки груза из Токио в Лондон до 2 недель - по сравнению с минимум 4 неделями морского пути). Кроме того, заказами на оборудование явно будет загружена не только российская промышленность, но и корпорации Японии и Европы.

Экономическая выгода для России понятна: миллионы рабочих мест, оздоровление управляющих систем, возрождение целых отраслей промышленности и кардинальное увеличение внутреннего спроса, в том числе на инвестиции. При промедлении же неминуемое складывание трансъевразийской транспортной магистрали без России означает ее вытеснение на периферию не только мировой транспортной системы, но и мировой интеграции.

Политически Россия не просто надежно обеспечивает свое экономическое, политическое и культурное единство. Задолго до его завершения - фактически с начала его официальной проработки - она в рамках евразийской интеграции автоматически "запускает" постсоветскую реинтеграцию, внезапно возвращаясь в число стран - участниц мировой политики.

Неприятно для российского истеблишмента то, что проект потребует от России политических уступок. Ведь вся система управления сложилась в формах, уже на институциональном уровне почти исключающих возможность масштабной созидательной деятельности. Поэтому осуществление глобального инвестиционного проекта требует иностранного вторжения в святая святых, - в систему управления государством. Утешением служит то, что, во-первых, такое вторжение приведет к качественному повышению эффективности российской системы управления как на государственном, так и на корпоративном уровне и, во-вторых, оно будет носить обоюдный характер, создавая не только постоянную зависимость России от решений развитых стран, но и обратную зависимость последних от решений, принимаемых Россией.

А это качественно меняет суть дела.

Развитые страны Европы, взрывообразно расширяя пространство интеграции за счет России и Японии (а с учетом вероятного ответвления магистрали, чтобы лишить Японию возможности блокировать ее, - и Китая), также расширят и свою геоэкономическую устойчивость, в первую очередь по отношению к потенциальным деструктивным действиям США. Ведь объединенная Европа, несмотря на все достижения, все еще слишком мала, а значит - неустойчива для эффективной глобальной конкуренции с США и НАФТА (см.табл.). Ей нужно значительное расширение масштабов экономической деятельности, - и трансъевразийская магистраль позволит решить эту задачу созданием фактически общеевразийского производства.

Оно явится началом объединения разрозненных рынков объединенной Европы, Восточной Европы, России и Японии (с вероятным присоединением Китая) при помощи объединения транспортной и информационной инфраструктуры. Даже начало такого процесса повысит масштабы европейского (в определенном смысле уже евроазиатского) экономического пространства, а значит - и его устойчивость.

Данный подход позволяет сформулировать единственный реалистичный в краткосрочном плане ответ на вызов глобализации: не утопическое конструирование "мирового правительства", но стратегическое отступление от вырвавшихся из-под контроля новейших технологий к прогнозируемым и управляемым прямым инвестициям и осуществление на их основе временного ограничения международного перелива финансовых ресурсов. Этот шаг даст предпринимающим его странам передышку для качественного укрепления государственного регулирования финансовых рынков и глубокой реструктуризации крупнейших корпораций, на необходимости которых вот уже несколько лет подряд тщетно настаивает даже Мировой банк.

До сих пор такие шаги делали только относительно слабые страны Юго-Восточной Азии. Поэтому они носили временный и непоследовательный характер. Следование по этому пути развитых стран Европы, Японии и России с вероятным участием Китая приведет к постепенному образованию совместно с зоной обращения евровалюты подлинного "материка стабильности", что сузит пространство передвижения спекулятивных финансовых капиталов - "финансового цунами" - до пятачка, безвредного для мировой экономики в целом.

Таким образом, уже начало работы над проектом глобальной транспортной магистрали само по себе создаст не только для его непосредственных участников, но и для всего геоэкономического пространства новую, значительно лучшую реальность. Ведь в условиях широкого распространения информационных технологий на принятие решений влияет не само развитие событий, но уже сообщения о них - "информационные фантомы". Таким образом, евразийская магистраль начнет влиять на человечество и процессы глобальной конкуренции не тогда, когда она будет построена, но уже тогда, когда будет принято стратегическое решение о ее постройке.

Если же этот проект по тем или иным причинам не удастся начать, России останется единственный путь избежать распада - попытаться преодолеть необратимое в обычных условиях отставание от остального мира за счет исключительных мер с принципиально непредсказуемыми последствиями. Речь идет о глобальном торможении мирового технологического прогресса при помощи разрушения (неизбежно временного, так как все силы развитых стран, конечно же, будут немедленно брошены на восстановление этого ключевого мировой инфраструктуры) основной среды этого прогресса - кибернетического пространства, сегодня ассоциирующегося с Интернетом. В самом деле: если Россия не может догнать мировых лидеров из-за низких темпов развития, она в принципе может попытаться выиграть время, необходимое ей для сокращения разрыва, за счет торможения или даже временной остановки развития лидеров.

Сегодня сама технологическая возможность такого замедления вызывает серьезные сомнения и как минимум нуждается в доказательствах. Тем не менее, представляется возможным, а в определенной степени - даже полезным приступить к разработке систем и принципов, позволяющих при необходимости обеспечить быстрое засорение мутирующими, малозаметными, "долгоживущими" и устойчивыми к воздействиям компьютерными вирусами мирового кибернетического пространства до уровня, надолго исключающего его регулярное использование.

Разработка таких систем создаст принципиально новое "оружие стратегического сдерживания", позволяющее его обладателям от доктрины "гарантированного взаимного уничтожения" перейти к доктрине "гарантированного безнаказанного уничтожения". Ведь его применение будет означать уничтожение большойчасти экономического и военного потенциала наиболее развитых стран при сохранении в неприкосновенности потенциалов всех остальных, не зависящих непосредственно от состояния мировых компьютерных и коммуникационных систем.

Заключение.

ПОЧЕМУ НЕ СТОИТ УНИЧТОЖАТЬ АМЕРИКУ

ПРЯМО СЕЙЧАС

Почему же мы всерьез обсуждаем целесообразность создания трансъевразийской магистрали, которая не более чем закрепит место России во "втором эшелоне" относительно развитых стран, в то время как компьютерное оружие (если оно, конечно, возможно), казалось бы, дает нам возможность "одним махом" ворваться в круг мировых лидеров?

Отнюдь не из-за страха перед потрясениями - 8 лет "радикальных рыночных реформ" и 15 лет "демократических преобразований" изменили психологию россиян и, несмотря на усталость и апатию от нескончаемых несчастий, превратили как минимум целое поколение в людей, не просто привыкших к кризисам, но воспринимающих их как естественную среду обитания. Отсутствие кризисов вызывает у них стресс так же, как эти кризисы вызывали стресс у людей прошлого поколения. Наше поколение прошло через испытания, прежде всего психологические и моральные, которые и не снились собаке Павлова. Вызванные затянувшимся реформаторским шоком изменения действительно необратимы, а глубина и характер их не осознаны.

Почему же мы ищем альтернативы? Почему не хотим новых "великих потрясений"?

Прежде всего, даже технологическая возможность его создания еще не означает возможность его создания именно в сегодняшней России. Ведь человеческая психика в принципе не позволяет личности сознательно разрабатывать механизмы уничтожения своей собственной среды обитания. Программисты, воспринимающие Интернет как свою среду обитания, не смогут разработать уничтожающие его программы; постановка такой задачи даже при необходимых технологических предпосылках не даст ничего, кроме психических срывов и саботажа.

Это значит, что разработка компьютерного оружия может вестись лишь поэлементно, чтобы каждый исполнитель, решая локальную задачу или даже объединяя результаты решения нескольких задач, не мог заподозрить цель работы. Это требует хорошей организации процесса разработки этого оружия, причем со стороны профессионально грамотных людей. Деградация же советской школы менеджмента и отсутствие квалифицированных управленцев в структурах госуправления и научного обеспечения почти исключает возможность решения необходимых сложных управленческих задач. Отсутствие же не просто компьютерных специалистов, а и просто компьютерно грамотных людей в органах госуправления давно стало притчей во языцах.

Таким образом, имея интеллектуальный и даже политический потенциал для разработки «тотального» компьютерного оружия и даже в том случае, если такое оружие в принципе возможно, Россия, скорее всего, не сможет создать его из-за недостатка чисто административного, управленческого потенциала, разрушение которого стало, по-видимому, необратимым.

Но даже если изложенные организационные преграды удастся снять, массированное применение компьютерного оружия все равно останется деструктивным действием, наносящим вред не только США и другим развитым странам, но и России.

Глобальная катастрофа не принесет нам выгод. Отголоски большевистско-либеральных настроений "чем хуже, тем лучше" неуместны - и не только по моральным, но и по собственно экономическим причинам. Не стоит обольщаться, что в случае выбивания США из мировой конкурентной гонки "неопределенность возрастет до уровня, исключающего возможность всякого прогнозирования". К сожалению, качественный прогноз прост - и неблагоприятен.

Изъятие США из ткани мирового экономического и технологического развития приведет к резкому схлопыванию мировых рынков товаров и услуг. Соответственно, рухнут экспортно ориентированные экономики Юго-Восточной Азии и Японии, товары которых, предназначенные для США, не будут допущены развитыми странами Европы на свои рынки.

Исчезновение триллионных капиталов вызовет финансовую дестабилизацию крупнейших корпораций и затем -чрезвычайные меры правительств (в первую очередь развитых стран Европы) и Евросоюза по государственной поддержке фирм и экономик в целом.

В последнее время становятся опасно популярными рассуждения о том, что мировые капиталы, лишенные возможности вложения в США, бросятся в Россию и обеспечат ей если и не немедленное построение коммунизма, то, во всяком случае, выход из кризиса.

Подобные умозаключения основываются более на пожеланиях, чем на фактах. Прежде всего, капиталы, приходящие в США после замедления роста фондового рынка, ищут более безопасности, чем доходности. В поисках этой безопасности лишившиеся США капиталы пойдут не в по-прежнему пугающую Россию, но в следующие после США по уровню развитости (а значит, и безопасности) страны Европы. Капиталы же, стремящиеся к прибыли и к решению геополитических задач, устремятся в первую очередь в Латинскую Америку, отвоевывая докризисные позиции (европейские, прежде всего испанские капиталы были потеснены в Латинской Америке американцами в ходе кризиса 1998-99 годов).

Выигрыш России с точки зрения привлечения инвестиций будет ничтожным, а с учетом общей паники и сужения емкости мировых рынков (соответственно, снижения потребностей в инвестировании средств для развития новых производств) и вовсе не будет существовать. Принципиально важно, что общее схлопывание мировых рынков мгновенно и качественно обострит конкуренцию, уничтожив не только производства "с избыточным качеством" (прежде всего, европейские, - например, телевизоры с в принципе не используемыми функциями и массовую одежду знаменитых модельеров), но и производства "с избыточными издержками".

А это Россия - и не только из-за плохой организации производства, но и по объективным, в первую очередь климатическим причинам.

С одной стороны, из-за инерционности экономики и слабости (чтобы не сказать неуправляемости) госуправления мы не успеем переориентировать экономику на обеспечение в первую очередь собственных рынков. С другой - мы будем буквально за год-два, выбиты с ряда жизненно важных для нас внешних сырьевых рынков.

Наконец, обесценение доллара само по себе нанесет России, как и остальным странам "третьего мира", сильнейший удар. Как бы мы ни готовились к мировому катаклизму, не менее половины валютных запасов общества будет в долларах. Даже если государство успеет "сбросить" их, оно не сможет убедить в разумности такого шага своих граждан и предприятия. В результате крах США обернется уничтожением колоссальной части национального богатства России и почти всех ее ликвидных капиталов.

Единственный смысл попытки "закрыть Америку" - глобальное торможение мирового технологического прогресса, вызванное сжатием рынков высокотехнологичной продукции (это в основном развитые страны, доля США в которых очень велика). В этом случае устаревание "наследства СССР" кардинально замедлится, и Россия сможет поддержать свои позиции во внезапно замедлившейся технологической гонке, продлив свое существование на 5-10 лет и выиграв это время для нормализации систем госуправления, возрождения экономики и возобновления технологического прогресса.

Но и этот выигрыш сегодня недоступен из-за слабости государства, которое не сможет воспользоваться возможностью. Он сомнителен и в любом случае не покрывает негативных последствий проигрыша. Поэтому, хотя соблазн "закрыть Америку" и понятен, - особенно в свете последнего десятилетия российской истории, которое может стать последним уже и в буквальном смысле, - поддаваться ему, по крайней мере, сейчас, нельзя.

Россия должна приложить все усилия для конструктивного и не грозящего глобальной катастрофой создания своего нового места в кардинально изменившемся за последние 10 лет мире. И только если эгоистичная конкуренция со стороны развитых стран полностью лишит нас возможности создать это место, мы получим моральное право обратиться к менее конструктивным вариантам, которые, конечно, должны быть подготовлены заранее.

Статья М.Делягина "Перебор"

Государство все еще не начало помогать экономике. Структурные проблемы, являющиеся фундаментальной причиной инфляции и замедления развития, - произвол монополий, незащищенность собственности, множество депрессивных регионов и нищета населения - по-прежнему даже не ставятся.

Объяснения этой неадекватности плохой организацией труда и личными качествами реформаторов недостаточны.

Все дело в подчинении экономической политики крупному бизнесу, проявившемся на последней встрече президента с бизнесменами (где государство подарило "АвтоВАЗу" пакет его акций) , на съезде РСПП (зафиксировавшем переход власти в нем к "новым олигархам") , в поощрении оттока капитала и даже налоговой реформе. (Кроме запретительного обложения низких доходов населения примером служит отказ от рентного принципа обложения недропользования, что дает крупным компаниям, захватившим удобные для разработки месторождения, преимущество перед средними, работающими в относительно сложных условиях. ) Крупному бизнесу не нужна антимонопольная политика - он состоит из монополий. Ему не нужна защита собственности - она сдержит его экспансию. Он равнодушен к нищим людям и регионам.

Создав систему "управляемой демократии", в которой население, как и 20 лет назад, имеет лишь одно право - одобрять политику государства, последнее лишило себя возможности уравновешивать требования бизнеса интересами населения.

В результате, не имея собственной стратегии и воли ее реализовывать, государство, как и в середине 90-х, сделало себя заложником крупного бизнеса.

Да, партнерство с ним - условие прогресса. Но разница между этим партнерством и сложившимся подчинением такая же, как между любовью и изнасилованием.

Наиболее эффективная система партнерства государства и бизнеса сложилась в США: государство выполняет указания бизнеса в собственно коммерческой сфере, а в остальных - наоборот. Этот симбиоз на базе развитой системы политического лоббирования и ротации топ-менеджеров, которые переходят из госструктур в крупные фирмы и обратно, крайне эффективен, несмотря даже на отдельные эксцессы (когда, например, руководитель крупной корпорации Чейни налаживал с Ираком сотрудничество, которое кандидат в вице-президенты Чейни позже посчитал недопустимым). Изюминка системы - аналитическое сообщество, созданное бизнесом и активно используемое государством.

Именно оно сплачивает бизнес и чиновников и помещает их в единое силовое поле общенациональных, а не узкокорпоративных или бюрократических интересов. В результате стратегические интересы государства и корпораций не согласовываются после их раздельного определения, но изначально вырабатываются как нечто целое и внутренне непротиворечивое, как интересы не бизнеса и не государства, но всей нации.

Провал попытки создать нечто подобное, предпринятой нашим государством в виде Центра стратегических разработок, был неизбежен, так как создание добросовестного аналитического сообщества по силам лишь крупному бизнесу.

"Новые олигархи" не стали этого делать. Они повторили ошибку "старых" и навязали стране под видом общенациональных свои узкокорпоративные интересы. Исключая возможность защиты прав собственности, этот понятный эгоизм, как и эгоизм "старой" олигархии, не позволяет капиталам вернуться в Россию и обрекает нас на девальвацию - ориентировочно между серединой 2002 и концом 2004 г.

Может быть, она послужит уроком. То, что август 1998 г. действительно заставил работать наш бизнес, создает надежду, что следующая девальвация может заставить работать и наше государство.

Автор - директор Института проблем глобализации

"Ведомости",10 июля 2001 года, Михаил Делягин 10.07.01

Глобализация: ловушки и перспективы

В предыдущем номере журнал обратился к проблеме глобализации — самой животрепещущей и масштабной из всех, что стоят перед человечеством и перед каждой страной. В июньском номере были опубликованы статьи Б. КЛЮЧНИКОВА и Г. ЗЮГАНОВА. Сегодня мы вновь обращаемся к этой теме. Тексты выступления М. ДЕЛЯГИНА и В. КОЖИНОВА на “круглом столе” “Загадка Евразии: Россия в формирующейся глобальной системе”, проведенном в “Горбачев-Фонде” в январе 2001 года, были переданы нам организаторами дискуссии. В июле исполняется полгода со дня смерти Вадима Валериановича: эта публикация — дань памяти замечательного ученого. В подборку включены также интервью со знаменитым американским интеллектуалом — бунтарем Линдоном Ларушем и с молодым экономистом Андреем ПАРШЕВЫМ.

НАШ СОВРЕМЕННИК

Очерк и публицистика

Михаил Делягин

Место России

в условиях глобализации

Тезисы

1. Глобализация — процесс стремительного формирования единого общемирового финансово-информационного пространства на базе новых, преимущественно компьютерных технологий. В этом ее отличие от интеграции, высшей стадией которой она является: интеграция была и в ледниковый период, глобализация началась в 90-х годах этого века, десять лет назад. Поэтому доктора наук, пишущие о глобализации в эпоху Великих географических открытий, не совcем точны. Это была интеграция.

Сразу же хочу предупредить: глобализация еще только разворачивается, она еще не принесла нам своих последствий в полном объеме и пока содержит их “в зародыше”. Поэтому многое из того, о чем я буду говорить, существует пока не как доминанта, но лишь как тенденция.

2. Наибольшее впечатление производят глобальное телевидение, “финансовое цунами” спекулятивных капиталов, сметающее и воздвигающее национальные экономики, первый кризис глобальной экономики в 1997—99 годах и, наконец, вершина всего — Интернет, виртуальная реальность, интерактивность. Однако внешние атрибуты и инструменты глобализации не должны заслонять главного — влияния новых, информационных технологий на общество и, шире, на человечество в целом.

Единый мир возник на базе качественно новых компьютерных технологий, которые породили новые информационные технологии, а те, в свою очередь, качественно изменили природу бизнеса.

Главное в глобализации — изменение предмета труда. Человек всегда заpaбaтывал себе на хлеб, изменяя природу. Информационные технологии сделали наиболее прибыльным, наиболее коммерчески эффективным бизнесом не преобразование мертвых вещей, которым занималось человечество с момента своего появления, но преобразование живого человеческого сознания — как индивидуального, так и коллективного.

Строго говоря, это не новость. На некоммерческой основе это с первой мировой войны применяется большинством государств мира, и не только тоталитарных. Однако информационные технологии впервые удешевили и упростили технологии формирования сознания до такой степени, что они стали практически общедоступны.

В результате изменением нашего сознания занимается не национальное и даже не зловещее “мировое” правительство, а практически каждый фабрикант собачьих консервов. Тот, кто не делает это, давно вытеснен из бизнеса, в котором нечего делать без PR-технологий: в отличие от традиционного маркетинга, они приспосабливают не товар к предпочтениям людей, а, напротив, людей — к уже имеющемуся товару. В результате человечество все больше напоминает хирурга, делающего самому себе операцию на открытом мозге.

Превращение формирования сознания в наиболее выгодный бизнес — не частный вопрос коммерции. Оно изменяет сам характер человеческого развития: если раньше человечество изменяло окружающий мир, то теперь — вероятно, из-за того, что антропогенная нагрузка на биосферу приблизилась к некоему критическому уровню, — оно перешло к изменению самого себя.

Технологии этого изменения, по аналогии с традиционными высокими технологиями, направленными на изменение окружающей среды, — high-tech, получили название high-hume. Первоначально они использовались только для обозначения технологий формирования сознания, однако перспективы генной инженерии позволяют включать в эту категорию все технологии непосредственного изменения человека.

3. Превращение в лучший бизнес формирования сознания — это революция. Она кардинально повышает эффективность производства, качественно меняет международные взаимоотношения и мировую конкуренцию.

Однако целиком ее последствия еще не осознаны, и нет уверенности, что они могут быть осознаны вообще, так как формирование сознания всегда носит двусторонний характер: формируя чужое сознание, вы неминуемо меняете и свое. Убеждая кого-то в чем-то (а управление при помощи формирования сознания — во многом управление при помощи убеждения), вы неминуемо убеждаете в этом и себя и теряете объективность. Вопреки узбекской пословице, если вы сто раз искренне произнесете слово “халва”, во рту у вас станет сладко. Этот эффект — самопрограммирование — является первой опасностью, связанной с превращением формирования сознания в наиболее эффективный бизнес: управляющие системы могут просто потерять адекватность в масштабах всего развитого мира, что приведет к непредсказуемым, но печальным последствиям для всего человечества.

С ней связана вторая опасность — профессиональная болезнь пиарщиков: стремление решать проблемы реального мира “промыванием мозгов”. В ограниченных масштабах такой подход эффективен, но если он начинает доминировать, то также ведет к неадекватности управляющих систем. Классический пример — администрация президента России с 1995 года и по наше время.

Третья опасность широкого распространения информационных технологий связана со снижением ответственности управляющих систем. Она вызвана прежде всею спецификой деятельности: работая с “картинкой” и представлениями, человек неминуемо теряет понимание того, что его работа влияет на реальную жизнь реальных людей. Он просто забывает о них, что в сочетании с качественно большей эффективностью превращает его в прямую угрозу для общества. “Спортсмены, как дети, убьют — не заметят”.

Максимальная эффективность технологий формирования сознания качественно повышает влиятельность тех, кто владеет ими, и тех, кто их применяет, делает их могущественными.

При этом никакой “платы за могущество” нет: человек, создавая и внедряя новые представления, формируя сознание других людей, чувствует себя творцом, близким к Богу. Эйфория творчества вкупе с безответственностью обеспечивает ему невиданное удовлетворение повседневной жизнью. “Человек, формирующий чужое сознание, испытывает значительно больше положительных эмоций в единицу времени, чем любые другие люди (за исключением влюбленных)”.

А теперь представьте себе “в одном флаконе” абсолютную безответственность, колоссальное могущество и фантастическую радость от каждой минуты работы! Этому можно только позавидовать, правда? И завидуют. И безответственный стиль деятельности становится образцом для подражания, в том числе и за пределами “информационной элиты”, что подрывает дееспособность общества.

Снижение ответственности при эрозии адекватности — поистине гремучая смесь!

Но это еще не все. Четвертой опасностью информационного сознания является извращение или, по крайней мере, сужение демократии. Причина не только в ослаблении государства, являющегося несущей конструкцией, опорой современных демократий. Дело в том, что для формирования сознания общества достаточно воздействовать на его элиту — относительно небольшую его часть, участвующую в принятии важных решений или являющуюся примером для подражания.

Длительные усилия по формированию сознания изменяют сознание элиты, и оно становится другим, нежели сознание общества в ситуации, когда способ мышления и мировоззрение элиты отличается от наиболее распространенного в обществе; элита отрывается от него и теряет эффективность. При этом исчезает смысл демократии, так как идеи и представления, рожденные в низах общества, уже не диффундируют наверх по капиллярным системам общества, а просто не воспринимаются элитой. В результате потенциал демократии съеживается до совершенно незначительных размеров самой элиты.

Как быстро происходит этот процесс, можно видеть на примере России, где демократы уже в 1998 году, то есть за семь лет своего господства, оторвались от народа значительно сильнее, чем коммунисты за 70 лет своего.

Ситуацию усугубляет то, что элита информатизированного общества, то есть общества, в котором технологии формирования сознания применяются широко, значительно уже элиты обычного. Это вызвано технологическими причинами: одновременной небывалой мобильностью и концентрацией ресурсов. Классический пример — современный фондовый рынок. Изменение сознания буквально сотни его ключевых игроков способно изменить всю финансовую ситуацию в мире.

4. В силу эффективности, влиятельности и привлекательности своей деятельности элитой информатизированного общества очень быстро становятся люди, участвующие в формировании сознания. Это “информационное сообщество”, обладающее специфическими мировоззрением, системой ценностей и стилем поведения, неминуемо обособляется в рамках каждого отдельно взятого общества.

В результате в рамках каждого общества возникает глубокое противоречие между “информационной элитой”, осуществляющей формирование общественного и индивидуального сознания, творящей “дивный новый мир”, и основной массой населения (в том числе высоко обеспеченного и образованного), в силу специфики своей деятельности, не имеющей доступа к информационным технологиям и являющейся поэтому исключительно объектом их применения.

От всех преимуществ информационной революции им достаются только голливудские блокбастеры вложения в инвестиционные фонды и растущая неуверенность в окружающем мире, сконструированном для них “информационной элитой”.

Мировоззрение и психология этих групп становятся все более различными, и вторые, испытывая вполне понятные обиду и зависть, становятся движущей силой “новой левой инициативы”, самой серьезной со времен Вьетнама.

Протест “неолуддитов” исторически обречен, как и всякий бунт против технологического прогресса. Парадоксально, что сейчас — опять-таки впервые в истории человечества — можно остановить прогресс, надолго разрушив Интернет, однако бунтари, способные дернуть стоп-кран в самолете человеческий цивилизации, гарантированно не смогут создать соответствующие технологии.

При этом, чем более развитым является общество, тем острее в нем проявляется описанное противоречие, так как тем выше в процентном отношении доля “информационной элиты” и тем заметней ее деятельность.

5. Обособление во всех странах групп людей, работающих с информационными технологиями, в “информационное сообщество” неизбежно ведет к постепенной концентрации этого сообщества (в силу материальных — в том числе потому, что интеллект, хотя и выживает, не воспроизводится в бедности и опасности, — и интеллектуальных факторов) в наиболее развитых странах. Это создает объективно обусловленный технологический разрыв, в первую очередь между развитыми и развивающимися странами.

Данный разрыв закрепляется и становится практически непреодолимым в силу целого ряда факторов, важнейшими из которых являются так называемые “метатехнологии” — кардинально новый тип технологий, само применение которых принципиально исключает возможность конкуренции с разработчиком. Это своего рода плата за допуск к более высокой эффективности.

В качестве примеров можно привести проект сетевого компьютера (рассредоточение его памяти в сети дает разработчику всю информацию пользователя) и современные технологии связи, позволяющие анализировать в онлайновом режиме все телефонные сообщения Европы (вялотекущий скандал вокруг системы “Эшелон” вызван именно коммерческим использованием результатов этого анализа), а также технологии формирования сознания, нуждающиеся в постоянном обновлении (так как сознание быстро привыкает к внешнему воздействию, и прекращение обновления механизмов этого воздействия может привести к потере управляемости).

Появление и распространение метатехнологий снижает значение финансов с точки зрения конкурентоспособности: если раньше они были главным источником рыночной силы, то теперь становятся лишь ее следствием. Деньги теряют значение, а конкурентоспособность все больше определяется технологиями, которые часто нельзя купить.

Они будут превращаться во “вторую природу”, задавая условия развития личности и человечества, постепенно заменяя рыночные отношения и права собственности, выполняющие эти функции с момента появления денег. “Вторая природа” — совокупность технологий — станет для информационного общества таким же внешним ограничением и стимулом развития, каким была “первая” природа для первобытно-общинного общества.

Пока же передача технологий встречает значительно больше не только субъективных, но и объективных ограничений, чем передача денег. Главный барьер — образование и благосостояние: необразованный не сможет использовать технологии, даже если ему их продадут, а бедное общество не удержит достаточное количество образованных людей. Это создает объективный технологический разрыв между развитыми и развивающимися странами, который нельзя преодолеть в современных условиях.

6. Данный разрыв закрепляется из-за кардинального изменения ключевых ресурсов развития человеческого общества, происходящего под воздействием информационных технологий: это уже не пространство с жестко закрепленным на нем производством, а в первую очередь мобильные финансы и интеллект. Соответственно, эффективное освоение территории — уже не оздоровление находящегося на ней общества, но, напротив, обособление (которое обычно является результатом кризиса) внутри него и изъятие его финансов и интеллекта. При этом прогресс более развитого общества идет за счет деградации “осваиваемого”, причем масштабы деградации, как всегда при “развитии за счет разрушения”, превосходят выигрыш более развитого общества.

Таким образом, распространение информационных технологий и глобализация качественно изменили сотрудничество между развитыми и развивающимися странами: созидательное освоение вторых первыми при помощи прямых инвестиций (бывшее содержанием как основанной на прямом политическом господстве “английской” модели колониализма, так и основанной на косвенном экономическом контроле “американской” модели неоколониализма) уступает место разрушительному освоению при помощи изъятия финансовых и интеллектуальных ресурсов. Именно осмысление реалий и последствий этого перехода породило понятие “конченых стран”, безвозвратно утративших не только важнейшие — интеллектуальные — ресурсы развития, но и способность их производить.

7. Концентрация в развитых и особенно — в наиболее развитых странах “информационного сообщества”, появление метатехнологий и изменение ресурсов развития делает технологический разрыв исключительно значимым.

При этом единство рынка обеспечивает всеобщность и небывалую остроту конкуренции, от которой больше некуда спрятаться: если десять лет назад, ковыряясь на приусадебных участках, мы боролись исключительно со своей ленью, то в условиях глобализации мы конкурируем с сотнями миллионов крестьян всего мира. И если мы делаем свое дело хуже них или находимся в худших исходных условиях, мы зря тратим время и обрекаем себя на банкротство. В результате конкуренция из механизма воспитания и развития слабых превратилась в механизм их уничтожения.

Именно это вызвало широкий протест против глобализации со стороны развивающихся стран, проявляющийся (в отличие от протеста представителей развитых стран) не столько в беспорядках, сколько в документах ООН.

Протест был усилен американской пропагандой, рисовавшей глобализацию как путь ко всеобщему процветанию. Когда выяснилось, что та, как и любое усиление конкуренции, означает укрепление сильных (в первую очередь США) и ослабление слабых, “третий мир” почувствовал себя жестоко обманутым, — и антиамериканизм приобрел форму антиглобализма.

Разрыв между развитыми и развивающимися странами приобретает окончательный, а при сохранении сложившихся тенденций — и непреодолимый характер.

8. Интенсивность конкуренции различна на различных уровнях сформировавшейся технологической пирамиды. На ее вершине находятся создатели новых технологических принципов, полностью контролирующие и самостоятельно формирующие рынки и направления реализации своего продукта. Его эффективность настолько высока, что он, как правило, практически не выпускается на открытые рынки, продаваясь и покупаясь преимущественно внутри соответствующих транснациональных корпораций, в той или иной форме контролирующих проведение исследований. Таким образом, рынки новых технологических принципов как постоянное и регулярное явление практически не существуют, а оборот этих принципов носит внутренний для крупных субъектов мировой экономики характер. Он контролируется ими не столько коммерчески, сколько наиболее жестко — организационно.

Так же, как наиболее эффективные современные технологии относятся не столько к производству, сколько к управлению и, особенно — формированию сознания, описываемые новые технологические принципы относятся далеко не только к традиционно производственным сферам.

Эффективность создания этих принципов связана не только с наибольшей долей добавленной стоимости (которая неуклонно снижается от верхних к нижним “этажам” технологической пирамиды, снижая соответственно эффективность бизнеса) и наибольшей степенью контроля за рынком сбыта (которая прямо зависит от степени уникальности товара — реальной или внедряемой в сознание потребителей при помощи системы торговых марок — и также снижается от верхних “этажей” к нижним), но и с тем, что на основе этих принципов затем формируются технические и поведенческие стандарты, дающие совершенно фантастическое конкурентное преимущество тому, кто эти стандарты первоначально формирует. Это преимущество так велико и обеспечивает такие прибыли, что позволяет говорить о получении своего рода ренты, аналогичной горной, сельскохозяйственной, интеллектуальной и т.д.

Наиболее эффективной, как показывает практика, оказывается разработка стандартов мышления (стереотипов) и поведения, а уже только потом технологической деятельности. Соответственно, главными технологическими принципами, наиболее важными с точки зрения обеспечения национальной и корпоративной конкурентоспособности, являются именно связанные с формированием сознания и организацией управления. Технологии стратегического планирования и кризисного управления являются примером наиболее успешного практического воплощения этих принципов.

Однако само по себе их практическое воплощение в непосредственно реализуемые технологии переводит нас на второй “этаж” технологической пирамиды. Производители продуктов этой группы также непосредственно контролируют процесс их реализации, хотя и в значительно меньшей степени, чем представители первого “этажа”. Ведь, в отличие от новых технологических принципов, технологии сами по себе в достаточно больших объемах регулярно поступают на открытые рынки, хотя продажа их обычно и носит неполный характер, касаясь не самой собственности на них, но лишь права их использования и, иногда, ограниченного тиражирования.

Третий, четвертый и последний, пятый, уровни технологической пирамиды образуют производители товаров, в той или иной форме использующие разработанные на втором уровне “ноу-хау”. Эти уровни плавно перетекают друг в друга по мере упрощения и снижения степени уникальности производимых товаров: от уникальных потребительских товаров, сложного технологического оборудования и высококвалифицированных услуг, поступающих на открытый рынок, но позволяющих производителю полностью контролировать его, — к просто сложным и на последнем, пятом уровне, образующем фундамент пирамиды, — к однородным “биржевым”, обычно сырьевым товарам или продукции первого передела, рынки которых в наибольшей степени контролируются потребителями и являются поэтому наименее стабильными. Ориентация на них производителя или страны традиционно и вполне заслуженно рассматривается как серьезный фактор стратегического риска.

Распределение стран по “уровням” описанной технологической пирамиды в соответствии с традиционными представлениями носит достаточно устоявшийся характер. Единственной страной мира, в массовом порядке и в различных сферах продуцирующей новые технологические принципы, являются сегодня США, в меньшей степени — Великобритания. Соответственно, первый “этаж” технологической пирамиды занимают “полторы страны”: США и, отчасти, Великобритания.

Концентрация их ресурсов на наиболее эффективных видах бизнеса, связанных с созданием новых технологических принципов, заставляет рассматривать все остальные потенциально доступные для них виды деятельности как расточительную трату сил и средств. Именно с этой точки зрения следует оценивать постепенный стихийный сброс менее эффективных производств в другие страны.

Следует подчеркнуть многообразие форм, в которых осуществляется такой сброс в условиях глобальной конкуренции, и его неявный характер. Это отнюдь не только прямая передача относительно примитивных технологий и вывод производственных подразделений транснациональных корпораций с территории Соединенных Штатов. Наиболее существенным, хотя и наименее пока заметным, рычагом структурной перестройки американской экономики является именно концентрация всех ресурсов (как стихийная, так и сознательно направляемая государством) на развитии наиболее эффективной деятельности — создании новых технологических принципов.

Такая концентрация ведет к относительному оскудению ресурсного потенциала (не только материальному и финансовому, но в первую очередь организационному и интеллектуальному) традиционных, менее эффективных видов бизнеса, что способствует постепенному и обычно трактуемому совершенно неправильно снижению показателей его собственного развития.

Инструментом выдавливания из американской экономики относительно неэффективных видов бизнеса, расточающих всегда ограниченные ресурсы и приносящих упущенную прибыль, является глобальная конкуренция. Осуществляемая ею структурная перестройка экономики выражается не только в стагнации ряда технологически простых отраслей собственного материального производства, но и в отставании американских представителей второго и третьего “этажей” технологической пирамиды в производстве целого ряда сложнотехнических товаров и технологий от своих ближайших конкурентов. Достаточно указать, например, что США уступают Европе по качеству систем мобильной связи, Европе и Японии — по качеству автомашин, Японии — по ряду компьютерных технологий (в частности, американские фирмы так и не освоили производство сверхтонких жидкокристаллических экранов, развернутое японскими корпорациями еще три года назад).

Однако принципиально важно, что это отставание вызвано не невозможностью, а в первую очередь ненужностью повторения или превышения уже достигнутого кем-то результата. Американской экономике не нужно производить лучшие в мире автомобили или компьютеры по той же причине, по которой директору корпорации или нобелевскому лауреату не нужно уметь лучше всех в мире чинить канализацию: это не их профессия, они владеют значительно более эффективными способами зарабатывания денег и при возникновении нужды просто оплатят услуги соответствующих специалистов, зарабатывающих на порядок меньше, чем они.

По социально-политическим причинам, а также вследствие высокой инерционности общественных процессов американская экономика не может быстро избавиться от производящих упущенную прибыль производств низших “этажей” технологической пирамиды (а некоторые из них — например, сферу бытовых услуг — вынуждена будет сохранять всегда). Но постепенность структурной перестройки американской экономики не должна затемнять ее однозначности.

Уже на этом наиболее простом примере (так как он касается только двух стран первого “этажа” технологической пирамиды) наглядно видно несовпадение технологического и традиционно-географического, странового разделения труда. На более низких “этажах” технологической пирамиды путаница усугубляется: достаточно указать, что нет практически ни одной страны, находящейся исключительно на втором или исключительно на третьем “этаже”, так как разработка технологий оказывается теснейшим, практически неразделимым образом связана с производством сложнотехнических товаров. Точно так же пятый, последний уровень технологической пирамиды — производство сырьевых товаров и продукции первого передела — оказывается “склеен” с четвертым, так как даже экспортно ориентированные страны, как правило, перерабатывают часть добываемого сырья для собственных нужд, в том числе и в тех случаях, когда это считается невыгодным с чисто экономической точки зрения.

Конкуренция внутри уровней технологической пирамиды ведется за рынки сбыта; чем выше уровень — тем менее интенсивна эта конкуренция по описанным выше технологическим причинам. Между уровнями технологической пирамиды конкуренция ведется за ресурсы, причем большая эффективность каждого более высокого уровня делает эту конкуренцию заведомо безнадежной для менее развитых участников. “На уничтожение” ведется именно эта конкуренция. Именно она становится наиболее значимой с точки зрения международного развития, именно она подразумевается в первую очередь под “глобальной” конкуренцией.

9. Превращение конкуренции в орудие уничтожения ее слабейших участников свидетельствует о вырождении конкуренции. Другой признак вырождения конкуренции — возникновение на едином мировом рынке глобальных монополий, почти не поддающихся регулированию государствами и международной бюрократией (последние были бессильны даже перед лицом традиционных производственных ТНК; сейчас же им противостоят во многом неформальные — и, соответственно, в принципе почти не поддающиеся даже обычному наблюдению — финансово-информационные группы).

Признаками загнивания этих монополий являются:

— первый кризис глобальной экономики (1997—1999 годов, по недоразумению до сих пор называемый “азиатским фондовым”), увенчавшийся агрессией США и их партнеров по НАТО против Югославии;

— выявление в докладе Кофи Аннана на саммите Тысячелетия того, что накопление богатства перестало вести к решению основных проблем, стоящих перед человечеством (это свидетельствует об исчерпании традиционного механизма развития человечества и необходимости смены его парадигмы).

10. Существует только два способа преодоления загнивания монополий.

Первый — расширение масштабов рынков. В частности, величие Р. Рейгана и М. Тэтчер состоит прежде всего в том, что они усмирили национальные монополии раскрытием национальных экономик международной конкуренции. Именно этот шаг придал прогрессу США и Великобритании импульс, сделавший их лидерами технологического развития человечества — единственными странами, постоянно генерирующими новые технологические принципы в широком круге отраслей. Но сегодня монополии приняли мировой характер — и, в принципе, нет конкуренции, которой можно было бы “по старым рецептам” открыть мировую экономику.

Второй путь — качественный технологический рывок, — в отличие от первого, носит слабо предсказуемый, нерегулируемый и весьма разрушительный характер. Разрушительность вызвана кардинальным повышением производительности труда, в результате которой значительная часть занятых лишается работы и средств к существованию в сроки, не позволяющие самостоятельно адаптироваться к изменению и сменить профессию.

Наиболее четко последствия изживания загнивающего монополизма подобным образом описал К. Маркс, отметив, что в результате распространения в Англии ткацкого станка холмы Индии были покрыты костями ткачей, умерших от голода. Такова цена ограничения технологического прогресса ради консервации благоприятных социальных отношений. Такое ограничение неминуемо ведет к искажениям структуры экономики и к взрывообразному и разрушительному исправлению накопленных диспропорций в результате стремительного распространения ранее сдерживаемых и порождаемых ими технологий.

11. Необходимый для слома глобального монополизма технологический рывок может быть осуществлен за счет существующего сегодня целого класса так называемых “закрывающих” технологий, названных так потому, что емкость открываемых ими новых рынков в краткосрочной перспективе существенно ниже емкости рынков, “закрываемых” в результате вызываемого ими повышения производительности труда. Их использование сделает ненужными огромное количество широко распространенных производств и, соответственно, лишит работы занятых на них. Классический пример “закрывающих” технологий — технология упрочения рельсов, способная привести к трехкратному уменьшению потребности в них и к соответственному сокращению их выпуска.

Наиболее перспективной группой “закрывающих” технологий являются интегрированные технологии, обеспечивающие сознательную активизацию индивидуумом своего обычно не используемого подсознания, объединенные в рамках так называемого “проекта-96”. Данные технологии сделают излишними значительную часть современных психологических, медицинских, обучающих и иных технологий, кардинально повысив самостоятельность и независимость личности в деле ее саморазвития.

Пока “закрывающие” технологии в основном сконцентрированы в пределах бывших специальных исследований, проводившихся в СССР. В развитых странах аналогичные разработки частью не осуществлялись в принципе (как из-за своей опасности для рыночных механизмов, так и потому, что рыночная экономика экономней социалистической и, в отличие от нее, не позволяла своим специалистам работать “в стол”, разрабатывая конструкции, не способные найти быстрого применения), частью надежно блокировались навсегда при помощи патентных механизмов. (Собственно, и разрушение СССР можно рассматривать как коллективное захоронение всех этих представляющих смертельную опасность для развитого мира технологий — своего рода “оружия массового уничтожения” прогресса — в одном гигантском могильнике.)

Массовый выброс “закрывающих” технологий на мировые рынки и их почти неизбежное внедрение вызовет резкое сжатие всей индустрии, что приведет к катастрофическим последствиям для большинства стран. Выиграют лишь страны, находящиеся либо на пост- (как США и, возможно, Великобритания), либо на доиндустриальной ступенях развития, — в них не произойдет массовых сокращений производства, и они получат дополнительные шансы за счет резкого ослабления индустриального мира.

Как ни странно, в числе выигравших окажется и вполне индустриальная Россия, — прежде всего как владелец и основной продавец “закрывающих” технологий. Ясно, что это принесет не только деньги, но и колоссальный политический ресурс — только представьте: мы будем решать, какую технологию из наших “ящиков Пандоры” и в каких объемах выпускать в мир — и, соответственно, в каких отраслях развитых стран и в каких объемах сворачивать производство. Однако Россия выиграет и как страна, в которой в результате катастрофической реформы объемы производства упали ниже уровня минимального самообеспечения: в этих условиях кардинальный рост производительности во многом приведет не к перепроизводству, а всего лишь к импортозамещению на российском рынке.

Однако этот выигрыш будет, к сожалению, краткосрочным: получив преимущества за счет разрушения стратегических конкурентов, пост- и доиндустриальные страны почти сразу столкнутся с катастрофическим падением спроса на свои услуги (первые лишатся покупателей информационных технологий, вторые — туристов и потребителей сувенирной продукции).

И только Россия, если она сможет удержать процесс распространения “закрывающих” технологий под своим контролем, сможет извлечь из него глобальную стратегическую выгоду.

12. Следует понимать, что без использования потенциала “закрывающих” технологий Россия практически не имеет приемлемых долгосрочных перспектив.

Плохой климат (хозяйственная деятельность ведется в России в самых холодных условиях в мире) обусловливает издержки производства, значительно большие (вследствие намного больших энергоемкости производства и калорийности питания), чем в остальных странах мира. Кроме того, неисправимое в краткосрочном периоде плохое качество управления (вызванное как психологическими причинами, так и тем, что российское государство исторически сформировалось для передела собственности и было способно стимулировать развитие только по недоразумению) оказывает дополнительное воздействие на завышение издержек.

В результате из-за относительно больших издержек производства концентрация на любом относительно простом производстве является для России исторически безнадежной, способной привести исключительно к банкротству. Россия может концентрироваться только на сложном производстве, чтобы положительная интеллектуальная рента превышала отрицательную климатическую и управленческую.

Развитие научных заделов и длительная созидательная работа в научной сфере, привычная для остатков российской научной бюрократии, недостижима для нашего общества по следующим основным причинам:

— общий упадок всех факторов формирования человеческого потенциала (образование, здравоохранение, госуправление), который по мере реализации правительственной стратегии будет только нарастать (достаточно сказать, что вуз, руководитель которого разработал принятую правительством реформу образования, несмотря на бешеную рекламу, славится в Москве низким качеством своего образования);

— высокая капиталоемкость советских исследований делает их продолжение невозможным не столько из-за отсутствия требуемых значительных сумм денег, сколько из-за органической неспособности систем научного управления использовать подобные суммы (воровство бюджетных денег в российской науке сопоставимо с аналогичным воровством в российской армии);

— необратимая утрата государством способности планировать и руководить развитием технологий.

Таким образом, Россия в ее сегодняшнем и завтрашнем состоянии гарантированно не способна к развитию технологий; она может лишь использовать технологическое наследство Советского Союза, сконцентрированное и доработанное коммерческими структурами. Роль государства сужается в этих условиях до простой защиты от внеэкономических воздействий, что вполне соответствует даже его сегодняшним возможностям.

13. В настоящее время человечество стоит на пороге качественно нового и потому неведомого периода своего развития. С одной стороны, заканчивается эпоха изменения природы: антропогенная нагрузка приблизилась к объективному пределу, и человек начинает решать проблему приспособлением себя к окружающей среде. С другой — технологии вырвутся из-под общественного контроля, как при переходе от феодализма к капитализму, неся на плечах уже не просто новые общественные отношения, но и новый облик всего человечества.

Принадлежность “закрывающих” технологий России вселяет оптимизм, — но вновь навьючивает на нас сброшенную при распаде державы ответственность за судьбу мира.

14. То, что для слабого и глупого является проблемой, для сильного и умного становится возможностью. Сегодня в силу объективных причин глобализация является проблемой для России. Из этого следует только один вывод: нам пора исправляться.

Владислав Иноземцев

Версия для печати

"Глобализация" национальных хозяйств и современный экономический кризис

В последние годы наблюдается рост односторонней зависимости многих стран от основных центров постиндустриального мира.

Нынешний кризис представляет собой кризис индустриального хозяйства в постиндустриальную эпоху.

Основная опасность, угрожающая стабильному развитию мировой экономики, заключена в несамостоятельности молодых индустриальных стран.

Многие экономисты, социологи, философы и политологи считают, что наиболее характерной чертой ХХ в. является нарастающая интернационализация социально-экономических процессов. Безусловно, движение по всему миру гигантских потоков капитала, товаров, людей и, что особенно бросается в глаза, беспрецедентно интенсивный обмен информацией определяют лицо и динамику уходящего века. Для собирательного обозначения всех этих процессов применяется понятие глобализации, наполняемое различным содержанием в зависимости от целей и представлений того или иного исследователя. Адепты западных ценностей говорили о глобализации подразумевая экспансию их идеалов в планетарном масштабе; проповедники ускоренной индустриализации усматривали в ней подтверждение модели "догоняющего" развития; ряд коммунистических теоретиков позитивно оценивали этот процесс с точки зрения вовлечения их собственных стран в мировое разделение труда.

Рост интенсивности хозяйственного и информационного обмена между отдельными регионами планеты бесспорен. Между тем та взаимозависимость, которая обычно и наполняет собой понятие глобализации, отнюдь не очевидна. Дело в том, что наблюдается не столько нарастание взаимозависимости элементов мировой экономики, сколько беспрецедентный рост ее односторонней зависимости от основных центров постиндустриального мира. На мой взгляд, именно этот тезис подтверждается ходом развития того разрушительного экономического кризиса, который начался летом 1997 г. и возможные последствия которого еще не достаточно оценены.

Современный экономический кризис

Попытаюсь акцентировать внимание на трактовке современного кризиса как явления, опровергающего тезис о нарастании глобального характера мировой экономики.

Отмечу прежде всего несколько красноречивых фактов.

Во-первых, в отличие от экономических катаклизмов 1929-1932, 1973-1975, 1979- 1981 гг. и биржевой паники 1987 г. нынешний кризис не был инициирован катастрофой на финансовых рынках одной или нескольких ведущих капиталистических стран, за которой последовал бы спад производства в западном мире и общее ухудшение конъюнктуры. Напротив, очаги кризиса расположены на периферии постиндустриального мира и даже за его пределами.

Во-вторых, впервые мировой по своим масштабам хозяйственный кризис оказался достаточно четко регионализованным. Известно, что основной удар пришелся на новые индустриальные государства и страны переходного типа. Несмотря на то что аналитики неоднократно — сначала в октябре 1997 г., после азиатской катастрофы, затем в сентябре 1998 г. после российского дефолта и, наконец, в январе 1999 г. после потрясений в Латинской Америке — предсказывали перенесение кризиса на постиндустриальный мир, этого не только не произошло, но и, напротив, влияние каждого нового события на фондовые рынки США и стран ЕС становилось все более слабым. Темпы роста в ряде развитых стран отнюдь не замедлились, так американский ВНП вырос в IV квартале 1998 г. на рекордные 6,1% в годовом исчислении.

В-третьих, три волны кризиса, отмеченные выше, поразили все три центра, которые, согласно расчетам аналитиков, могли стать основными "полюсами роста" мировой экономики, расположенными за пределами постиндустриального мира. В результате, если идеология "догоняющего" развития и не похоронена, то констатация ее безвременной кончины является, на мой взгляд, лишь делом времени.

В-четвертых, кризис начался в условиях, которые в целом благоприятствовали индустриальному развитию. На протяжении последних лет уверенно снижались цены на энергоносители и сырьевые товары, расширялись горизонты применения информационных технологий, в то время как цены на большинство видов промышленной продукции оставались относительно высокими. Развитые государства направляли в новые индустриальные страны значительные инвестиции (по данным Дж. Сороса, в середине 90-х годов имелись периоды, когда более половины всех средств, инвестируемых в американские взаимные фонды, направлялись в структуры, ориентированные на работу на развивающихся рынках[1]).

В-пятых, ход кризиса продемонстрировал ограниченные возможности международных финансовых институтов, традиционно считающихся важным инструментом глобализации мировой экономики, в противостоянии негативным тенденциям. Прогнозы, предлагавшиеся МВФ в середине 90-х годов (в частности, что 1997 г. станет первым годом синхронизированного экономического роста со времен первой мировой войны), оказались ошибочными. Масштабные стабилизационные меры, предпринятые развитыми странами и международными финансовыми институтами в последнее время, дали гораздо более локальные и скромные результаты, чем те, что были применены для разрешения долгового кризиса развивающихся стран в начале 80-х годов.

Из сказанного видно, что, с одной стороны, современный кризис имеет принципиально отличную от предшествующих природу, а с другой — традиционные антикризисные меры, в большинстве случаев дававшие положительные результаты, сегодня уже не могут их обеспечить.

На мой взгляд, нынешний катаклизм представляет собой кризис индустриального хозяйства в постиндустриальную эпоху. Возникает ситуация, когда усиливается замыкание постиндустриального мира внутри самого себя на фоне резкого роста зависимости остальных, в том числе индустриальных, государств от ведущих западных держав. Кризис, начавшийся в 1997 г., со всей определенностью показывает, что развитые страны гораздо легче могут обойтись без "третьего мира", нежели он без них. Можно, пусть весьма упрощенно, говорить о том, что наблюдается некий реванш постиндустриального мира за атаку, предпринятую на него экспортерами энергоносителей и сырья в 70-е годы. Между тем этот ответ носит комплексный характер и приведет, как я полагаю, к фундаментальному изменению баланса сил и новой хозяйственной и политической конфигурации мира, вступающего в XXI в.

Таким образом, в центре внимания оказываются два процесса: с одной стороны, "замыкание" постиндустриального мира, с другой — нарастающая неспособность других стран преобразовать свои хозяйственные системы в соответствии с требованиями времени. Рассмотрим эти проблемы.

"Замыкание" постиндустриального мира

Главная глобальная экономическая проблема современности связана с формированием в рамках ведущих западных стран замкнутой хозяйственной системы. Этот процесс может быть прослежен по четырем направлениям концентрации в постиндустриальном мире большей части интеллектуального и технологического потенциала человечества; сосредоточении основных торговых оборотов в пределах сообщества развитых держав; замыкании инвестиционных потоков и резком ограничении миграционных процессов из "третьего мира" в развитые регионы планеты.

Первое из этих направлений представляется наиболее очевидным. К 1990 г. члены "клуба семи" обладали 80,4% мировой компьютерной техники и обеспечивали 90,5% высокотехнологичного производства. На США и Канаду приходилось 42,8% всех производимых в мире затрат на исследовательские разработки, в то время как Латинская Америка и Африка вместе взятые обеспечивали менее 1% таковых. К 1993 г. ведущие государства Запада контролировали 87% всех зарегистрированных в мире патентов, а по такому показателю, как вложения в развитие наукоемких технологий, США в 36 раз превосходили Россию. На протяжении 90-х годов страны — члены ОЭСР тратили на научные исследования и разработки в среднем около 400 млрд долл. (в ценах 1995 г.), из которых на долю США приходилось 44%.

Эти тенденции выражены прежде всего в росте собственно технологического могущества постиндустриальных стран. Они проявляются также в их возрастающей инвестиционной привлекательности, обеспечивающей приток иностранных капиталовложений. Отсюда и высокая оценка американских и европейских компаний инвесторами (например, рыночная капитализация компании Microsoft, достигшая в марте 1998 г. почти 300 млрд долл., фактически равна ВНП Индии и лишь незначительно уступает ВНП Австралии и Нидерландов). Повышается эффективность всех секторов экономики "семерки", снижающая зависимость от внешнего мира (достаточно вспомнить, что экспорт сельскохозяйственных товаров из США с 1969 по 1994 г. вырос в 7,5 раз, а средняя урожайность зерновых в Нидерландах составляет 88 ц с гектара, тогда как в Ботсване — 3,5).

Второе. Исследователи процессов глобализации отмечают, что на протяжении ХХ столетия международная торговля по темпам роста уверенно опережала ВНП большинства индустриально развитых стран. Так, с 1870 по 1913 г. объемы экспорта европейских держав увеличились на 43% больше, чем их ВНП, а в 50-60-е годы XX в. — уже на 89%. Суммарный ВНП всех государств мира с 1950 по 1992 г. повысился с 3,8 до 18,9 трлн долл., а объем торговых оборотов – с 0,3 до 3,5 трлн долл.

Однако за этими цифрами из поля зрения нередко ускользает тот факт, что если в 1953 г. индустриально развитые страны направляли в страны того же уровня развития 38% общего объема своего экспорта, то в 1963 г. — уже 49, в 1973 г. — 54, в 1987 г. (после 15 кризисных лет) — 54,6, а в 1990 г. — 76%. В результате ко второй половине 90-х годов сложилась ситуация, когда только 5% торговых потоков, начинающихся или заканчивающихся на территории одного из 29 государств — членов ОЭСР, выходят вовне этой группировки. Более того, развитые постиндустриальные державы импортируют из развивающихся индустриальных государств товаров и услуг на сумму, не превышающую 1,2% своего суммарного ВНП.

Несмотря на то что США остаются мировым лидером по объему торговых оборотов, их экономика является одной из наименее зависимых от экспортно-импортных операций, а отношение экспорта к ВНП находится сегодня на уровне 5%. В Европе мы наблюдаем похожую картину с той только разницей, что товарные потоки между странами ЕС относятся к международной торговле, но это весьма условно, если учесть степень их экономической интеграции. Так, если в 1958 г. лишь 36% всего объема их торговли ограничивалось рамками союза, то в 1992 г. эта цифра выросла до 60, а с учетом экспорта-импорта с другими развитыми европейскими государствами (Норвегией, Швецией, Швейцарией) доля таких "внутриевропейских" поставок составила около 74%. В тоже время удельный вес европейских товаров и услуг, направляемых за пределы ЕС, фактически совпадает с соответствующими показателями США и Японии. Таким образом, тенденции в международной торговле однозначно свидетельствуют о растущей замкнутости постиндустриального мира.

Третье направление связано с новым качеством инвестиционной активности в развитых странах. Рост инвестиционных потоков и их сосредоточение в границах постиндустриального мира сегодня заметны как никогда. Примером тому может служить распределение инвестиций США и в США по отдельным секторам и источникам. Если в 1970 г. в Европу направлялось около 1/3 всех американских инвестиций, то в настоящее время уже 50%, тогда как на долю Японии и новых индустриальных государств Азии приходится не более 8, а Мексики — менее 3%. Инвестиции в США с 1970 по 1990 г. возросли более чем в 30 раз. Причем они весьма характерно распределяются по странам-донорам. Так, в 1996 г. корпорации Великобритании, Японии, Канады, Франции, Германии, Швейцарии и Нидерландов обеспечили 85% всех инвестиций в американскую экономику.

Характерно, что компании, представляющие развитые экономики (США и Европы), инвестируют до 80% всех средств в отрасли высокотехнологичного производства, а также в банковский или страховой бизнес. Напротив, японские и азиатские инвесторы ведут себя иначе: они осуществляют не более 18% общих капитальных вложений в промышленное производство США, направляя 41% в торговлю и около 30% на приобретение компаний, специализирующихся в области финансов и недвижимости. В Европе доля японских инвестиций в промышленность не превосходит 16%. Как видим, предприниматели азиатских стран, не обеспечив самоподдерживающегося технологического развития национальных экономик, повторяют эти ошибки и за своими пределами, в результате чего концентрация инвестиций в высокотехнологичных секторах постиндустриального мира становится еще более ощутимой.

Четвертое направление прослеживается особенно очевидно с конца 70-х годов, когда формирование постиндустриального мира резко снизило активность вызванной экономическими факторами миграции внутри сообщества развитых государств (так, сегодня в странах ЕС при фактическом отсутствии ограничений на передвижение и работу лишь 2% граждан находят себе применение вне национальных границ) и в то же время повысило темпы притока легальных и нелегальных иммигрантов из "третьего мира". Если в 50-е годы в США 68% легальных иммигрантов прибывало из Европы или Канады и принадлежали они в основном к среднему классу, то в 80-е более 83% их числа были азиатского или латиноамериканского происхождения и, как правило, не обладали достаточным образованием. К концу 80-х странами, обеспечивающими наибольший поток переселенцев в США, были Мексика, Филиппины, Корея, Куба, Индия, Китай, Доминиканская Республика, Вьетнам, Ямайка и Гаити. Аналогичные тенденции прослеживаются и в Европе. В середине 90-х годов значительное число граждан стран ЕС проживало вне национальных границ лишь в Германии (1,7 млн человек) и Франции (1,3 млн). При этом общее количество иностранных рабочих, прибывших из-за пределов Сообщества, превысило 10 млн человек.

Эти процессы приводят к тяжелым последствиям для рынка труда США и Европы. Так, в США с 1980 по 1995 г. приток низкоквалифицированных иммигрантов на 20% уменьшил предложение на рынке труда для лиц, не имеющих законченного школьного образования, и снизил среднюю оплату их труда более чем на 15%. В ЕС количество иностранных рабочих фактически совпадает с числом безработных (там на протяжении последних 20 лет средние заработки легальных иммигрантов были на 30-45% ниже, чем у коренного населения на аналогичных видах работ). Естественно, напряженность, вызываемая миграционными процессами, усиливается. Согласно опросам общественного мнения, негативное отношение к иммигрантам разделяют 27,3% молодых французов, 39,6 — немцев и 41% бельгийцев.

Отрицательные последствия такой миграционной экспансии заставляют органы власти развитых держав принимать соответствующие меры. Скорее всего, ближайшие десятилетия станут для США и ЕС периодом жестких ограничений использования иностранной рабочей силы.

Некоторые тенденции "догоняющего" развития

Основная опасность, угрожающая стабильному развитию мировой экономики, заключена в усилении несамостоятельности молодых индустриальных стран. Она проявляется, во-первых, в экстенсивном характере развития и тенденциях к заимствованию технологических новшеств на Западе; во-вторых, в исключительно высокой роли внешних инвестиций как стимула развития и, в-третьих, в крайней зависимости от экспорта готовой продукции в государства постиндустриального мира.

Первое из этих проявлений наблюдается с 60-х годов. Ввиду того что в новых индустриальных странах, в первую очередь в Юго-Восточной Азии (ЮВА), "эпоха индустриализации" началась на фоне крайне низкого уровня жизни, акцент делался на использовании дешевой рабочей силы и импорте технологий. Действительно, ВНП на душу населения составлял в Малайзии в начале 50-х годов не более 300 долл., в разрушенной войной Южной Корее — около 100 долл., в Китае, двинувшемуся по пути преобразований в 1978 г., — 280 долл., а во Вьетнаме показатель 220 долл. на человека достигнут лишь к середине 80-х годов. Внутреннее потребление в государствах данного региона ограничивалось ради увеличения нормы сбережения, достигшей по итогам 1996 г. 48% в Сингапуре, 40,5 — в Китае, 38,7 — в Индонезии и 35,1% в Южной Корее (в то время как в США соответствующий показатель в 90-е годы не поднимался выше 17%, в Великобритании — 19, а во Франции и Германии — 21%). Как следствие здесь наблюдались высокие темпы ежегодного экономического роста. Так, в Сингапуре этот показатель в 1966-1990 гг. равнялся 8,5% и был обеспечен увеличением инвестиций в ВНП с 11 до 40%, повышением доли занятых в общей численности населения с 27 до 51% и удлинением рабочего дня почти в 1,5 раза. Однако и в Южной Корее, и в Китае, и на Тайване и в других новых индустриальных странах темпы роста стали снижаться по мере того, как исчерпывались возможности использования новых работников, рекрутируемых из среды крестьян.

В этих условиях государства ЮВА стали сборочными цехами при производстве массовых промышленных товаров. В 80-е годы объемы продаж компьютеров, собранных в Южной Корее, выросли почти в 20 раз. Но при этом изготовленные здесь комплектующие составляли не более 15% стоимости компьютеров, почти 95% всех моделей выпускалось по лицензиям, а программное обеспечение оставалось иностранным на 100%.

Замечу, что такое положение не может быть исправлено в ближайшее время ввиду явной недостаточности уровня образования в новых индустриальных государствах. Сегодня лишь в Японии и Южной Корее почти вся молодежь посещает школу; между тем в Китае и Индонезии только 45-50%, а в Таиланде — лишь 40% молодежи имеют такую возможность. Если во Франции 44% выпускников школ поступают в высшие учебные заведения, а в США этот показатель достигает 65%, то в Малайзии он не поднимается выше 12%. При этом значение образования для экономического роста остается незначительным: так, в Японии в 50- 70-е годы оно было последним по удельному весу среди 10 наиболее важных составляющих экономического роста. Думается, что поэтому и сегодня более четверти южнокорейских, трети тайваньских и 95% (!) китайских студентов, обучающихся за рубежом, предпочитают не возвращаться на родину, усиливая зависимость развивающихся стран от Запада.

Второй фактор представляется наиболее важным. Несмотря на высокие нормы накопления, достигнутые в странах ЮВА, их хозяйственные успехи в значительной, если не в подавляющей, степени обусловлены иностранными инвестициями. К 1992 г. прямые иностранные инвестиции в регион составили 130 млрд долл., причем на протяжении предшествующих 10 лет они имели тенденцию к росту примерно на 10% в год, что даже в тот период превышало темпы роста производства в этих странах.

Позднее ситуация стала еще более драматичной: несмотря на снижение темпов экономического роста в регионе ЮВА, приток капиталов становился более активным, и прямые вложения иностранных компаний в данные страны только в 1996 г. составили 93 млрд долл., увеличившись за пять предшествующих лет более чем в 3 раза. В результате в середине 90-х годов на каждого жителя Малайзии приходилось более 100 долл. прямых иностранных инвестиций (в России накануне кризиса этот показатель был ниже в 18 раз); соответствующие цифры для Южной Кореи и Тайваня, не говоря уже о Гонконге и Сингапуре, еще выше. Если ВНП Китая с 1979 по 1995 г. вырос примерно в 5 раз, то одним из важнейших способствующих этому обстоятельств стало повышение иностранных капиталовложений в 4 тыс. раз (!) — с 51 млн до 200 млрд долл. Однако потребности в инвестициях в регионе сегодня велики как никогда: согласно прогнозам Мирового банка, азиатским странам только для совершенствования транспорта, энергетических систем и производственной инфраструктуры с 1995 по 2004 г. необходимы 1,5 трлн долл.

Третье проявление несамостоятельности новых индустриальных стран связано с первыми двумя и закрепляет их зависимое положение. Стремление к производству товаров массового спроса за счет обеспечения высокой нормы накопления и низкой цены рабочей силы требовало ориентации на внешние рынки. Первые конкурентоспособные производства в странах Азии возникли в так называемых зонах обработки продукции на экспорт, число которых возросло с двух, существовавших еще до начала кризиса 1973 г., до 116 в конце 80-х годов. Наиболее серьезные из них расположены в Сингапуре, Гонконге, Южной Корее, Малайзии и на Тайване; китайская экономическая реформа также начиналась с развития подобных зон.

Как следствие, значение экспорта для новых индустриальных государств исключительно велико. Достаточно вспомнить, что в начале 70-х годов, когда в Южной Корее было всего 165 тыс. легковых автомобилей, закончилось строительство завода мощностью в 300 тыс. машин в год. Таких примеров много. В отличие от развитых стран, в которых соотношение экспортной и внутренней продукции составляет в целом не более 7-8%, в азиатских государствах оно достигает 21,2% в Китае, 21,9 — в Индонезии, 24,4 — на Филиппинах, 26,8 — в Южной Корее, 30,2 — в Таиланде, 42,5 — на Тайване, 78,8 — в Малайзии и фантастического уровня в 117,3 и 132,9% в Гонконге и Сингапуре. Возведенный в абсолют принцип экспортной ориентированности развивающихся экономик привел к тому, что в 80-е годы экономический рост Южной Кореи и Тайваня на 42 и 74% соответственно был обусловлен закупками промышленной продукции этих стран со стороны США. Американские закупки обеспечивали для Бразилии более 50, а для Мексики – почти 85% положительного сальдо торгового баланса. При этом стоимостные оценки такого экспорта остаются достаточно скромными. Так, сегодня Китай поставляет на мировой рынок меньшую по стоимости товарную массу, нежели Бельгия.

Между тем стремление "догоняющих" стран к активизации экспорта, основным условием успеха которого является поддержание низких цен на рабочую силу, препятствует развитию внутреннего рынка, невозможного без формирования широкого среднего класса. Действительно, если принять в качестве критерия стандартов потребления сумму годового дохода 25 тыс долл. на семью (что примерно соответствует постиндустриальным странам), то можно констатировать, что из насчитывающихся в современном мире 181 млн таких семей 79% приходятся на развитые державы: 36% — на Северную Америку, 32 — на Западную Европу и 11% на Японию; тогда как в Китае, Южной Корее, Таиланде, Индонезии и на Тайване в 1990 г. проживало не более 12 млн семей с таким уровнем благосостояния. Перенесение акцента с максимизации материального потребления на более широкое усвоение информации и приобретение услуг, наблюдающееся в постиндустриальном мире, несомненно окажет крайне негативное влияние на развивающиеся экономики.

***

Можно сделать следующие выводы. В настоящее время постиндустриальные державы становятся все более автономными от индустриальной части планеты, сокращая свои потребности не только в сырье и материалах, но и в массовых изделиях индустриального производства и сосредоточивая у себя изготовление наукоемкой продукции и информационных ресурсов. Новые индустриальные страны формируют сегодня не новый центр хозяйственного роста, а в полной мере зависимый "второй эшелон" мировой экономики. Кризис в Юго-Восточной Азии наглядно показал, насколько иллюзорны возможности вхождения этих государств в пределы постиндустриального мира.

Однако даже сейчас большинство западных социологов полагает концепцию глобализации фактически единственной парадигмой исследования. Они считают, что три процесса, определяющие глобализацию хозяйства — отход от государственного регулирования в пользу рыночного механизма, преодоление национальных границ в ходе интеграции отдельных экономик и развитие новых информационных технологий – способны привести к хозяйственному росту и процветанию. На мой взгляд, более очевидным представляется, что первый процесс может в более или менее завершенной форме протекать только в постиндустриальных странах, где для этого сложились все необходимые условия; второй — ставится под сомнение нарастающей отдаленностью развитых стран от развивающихся, а третий — лишь подтверждает абсолютное доминирование постиндустриального мира.

Глобальной экономики сегодня не существует; имеет место хозяйственная система, в которой экономическое и социальное развитие большей части человечества жестко обусловлено прогрессом постиндустриального мира и его способностью влиять на ход событий в остальных регионах планеты. Безусловно, хозяйственные и информационные связи становятся все более интенсивными и разнообразными, но значение их в рамках различных социально-экономических систем остается диаметрально противоположным. Внутри постиндустриального мира глобальные тенденции ведут в конечном счете к сближению уровней развития отдельных стран и жесткому противостоянию их с остальным миром. Во всемирном же масштабе каждое новое проявление "глобализации" оказывается очередной ступенью к формированию однополюсного мира, в котором глобальным значением может обладать только его центр, его постиндустриальная составляющая.

1999 г

№1, январь 2000

Андрей Мельвиль

Как "вписаться" в XXI-й век

Мир становится единым, но делимым

Атакующая мир глобализация - политики, экономики, социальных отношений - бросает вызов отдельным государствам. Как на него ответить? Вновь воздвигнуть "железный занавес" или попытаться "вписаться" в этот процесс, сохраняя свою национальную идентичность? По первому пути мы уже однажды прошлись и в конце концов основательно заблудились. Если же сейчас пойти вторым - общемировым - путем, то следует не только правильно осознать новую действительность, но и срочно подготовить класс современных политменеджеров, способных ориентироваться в такой многосложной и противоречивой реальности как глобализация.

Многие фундаментальные процессы, обозначившиеся в последние годы уходящего века и прежде всего финансово-экономический кризис, потрясший страны трех континентов, включая Россию, свидетельствуют о том, что мы переходим не просто в новое столетие-тысячелетие. Постепенно мы вступаем в качественно новый мир глобальных коммуникаций.

Прощание с "экономцентризмом"

Эту новую глобальную реальность уже нельзя воспринимать через привычную нам призму "экономоцентризма", то есть через представления о примате экономики над другими сферами жизни. Пришло время расстаться с убеждением, будто решение чуть ли не всех наших проблем зависит главным образом от выбора правильной экономической политики. Этот "экономоцентризм", порожденный еще недавно безраздельно господствовавшей в наших умах марксистской идеологией, проявлялся в последние годы и в оценках макроэкономических процессов в России, и на бытовом уровне - в переживаниях людей по поводу колебаний курсов валют в пределах отведенного им коридора.

Однако после драматических событий в России, а также в странах Юго-Восточной Азии и Бразилии, становится все более очевидным, что экономические процессы не могут быть "выведены из самих себя". Для их понимания нужен более широкий ракурс - осознание общих тенденций и закономерностей развития той или иной страны в рамках глобальных процессов, происходящих в мире. В этом смысле можно сказать, что с концом ХХ века, похоже, заканчивается целая "экономоцентристская" эпоха, долгое время доминировавшая в понимании закономерностей мирового развития и, по сути, действительно отражавшая определенный, но сейчас преодолеваемый этап этого развития.

Меняется сама логика мировых процессов. Экономика перестает быть той переменной, которая жестко определяет общемировую динамику. Информационные, политические, социокультурные и иные (отчасти еще малоизвестные) факторы мирового развития выходят на передний план. На смену прежней приходит иная познавательная парадигма, в которой экономические процессы как бы "встраиваются" в общий социально-политический контекст. Эта новая парадигма отражает уже совсем иной мир, который формируется на рубеже столетий. Это мир, в котором, кстати, и деловая активность не может быть успешной без адекватного понимания новых "внеэкономических" реалий.

Объективно складывающиеся параметры нового мира уже давно осмысливаются и ведущими экономистами в различных странах, которые пытаются анализировать экономические и деловые тенденции в более широком политическом и социокультурном контексте. В России же мы только приближаемся к такому пониманию современного мира, постепенно освобождаясь от магии рыночной формулы ("экономоцентризма") начала 90-х годов. А именно - от убеждения, будто рыночная экономика сама по себе решит все проблемы, в том числе и социально-политические. Политике при таком понимании фактически отводилась роль чуть ли не стороннего наблюдателя или, в лучшем случае, того самого "ночного сторожа", о котором с придыханием говорили либералы классической традиции, призывая предельно минимизировать роль государства в экономике. О результатах игнорирования политического фактора мы, к сожалению, узнали из собственного горького опыта последних лет.

Конец истории или конец света

Что же это за мир начала XXI-го столетия? Каковы его общеполитические (и в этом смысле внеэкономические) контуры?

Одной из важнейших его черт является глобализация. Говорят о ней много, давно и всюду. Еще в 60-70-х годах эта тема была крайне популярна в западных исследованиях, а в 80-х она перекочевала и в советскую научно-политическую литературу, воплощавшую так называемое "новое мышление". Тогда феномен глобализации рассматривался как всеобщий (охватывающий все страны и регионы, а также все области - экономику, социальные отношения, культуру и другие) и универсальный (стремящийся к единым, прежде всего европейским и американским нормам, стандартам, ценностям). Многие думали, что в перспективе такая глобализация неизбежно приведет к созданию "мирового правительства", идея которого бурно дискутировалась в годы перестройки.

Пожалуй, апогеем понимания феномена глобализации как "всеобщей" и "универсальной" стала нашумевшая в свое время статья Фукуямы о "конце истории". Однако на деле конец "холодной войны" разрушил иллюзию "конца истории" - конфликты и кризисы "вдруг" стали нормой. Тогда-то и заговорили о "столкновении цивилизаций" и чуть ли не о конце света.

Соременный мир, судя по всему, переходит из одного "возраста" в другой - так же, как и человек, взрослея, преодолевает время от времени кризисы различных возрастов. Состояние перехода, независимо от сферы жизни, всегда наполнено сложностями и противоречиями. Переходность характеризуется ломкой и преобразованием старых структур, появлением новых, а в целом - формированием качественно иной "архитектоники". Каким станет мир в будущем, пока сказать трудно. Сейчас мы можем наметить лишь некоторые основные тенденции и характеристики протекающих в нем изменений.

Так, три с половиной столетия - с момента заключения Вестфальского мира (1648 год) - человечество жило в системе национальных государств с довольно жестким разделением процессов в экономике, политике, социальной сфере на внутренние и внешние. Глобализация же, хоть и не столь универсальная и всеобщая, как предполагали еще недавно, делает межгосударственные границы все более "прозрачными". Началась она в экономической сфере. Наглядно ее проиллюстрировал в одной из своих работ известный американский экономист Туроу на примере глобальной производственной цепочки. Так, небольшой микрочип, используемый в автомобильных подушках безопасности и стоимостью не более 50 долларов, может быть разработан в Бостоне, произведен и испытан на Филиппинах, затем упакован на Тайване и отправлен в Германию. Там его монтируют в машину, которую в итоге продают в Латинской Америке.

Такое разделение труда в планетарном масштабе стало возможным благодаря определенному уровню научно-технического и технологического развития. Упомянутая производственная цепочка может функционировать, только если средства коммуникации, транспорта, финансовая система позволяют ее организовать. Это стало реальностью с появлением в конце ХХ-го столетия факсовой связи, а затем и электронной почты, благодаря всеохватности авиаперевозок, компьютеризации банковских систем и их увязке в единую сеть.

Сама глобализация стимулирует дальнейшее научно-техническое и технологическое развитие, заставляя искать новые варианты решений. А поскольку сфера научно-техническая и технологическая шире, чем сфера чисто экономическая, то и глобализация оказывается шире своего чисто экономического компонента. Например, информационный обмен в глобальной сети Интернет сам по себе оказывается ценным и значимым - в результате формируются своеобразные "глобальные клубы по интересам".

В целом же научно-технические и технологические инновации не замыкаются на экономику или на иные отдельно взятые области. Они ведут к изменениям фундаментальных параметров жизнедеятельности человека - пространства и времени. Социальное и социально-психологическое время сжимается, протекает намного быстрее, а социальное и социально-психологическое пространство расширяется, планета оказывается все более доступной.

Транснациональные корпорации становятся одними из наиболее важных проводников глобализации. В интересах своего бизнеса они пытаются влиять на внутриполитические процессы в различных странах. В результате глобализация сегодня не просто не может быть сведена к чисто экономическим вопросам - в ней отчетливо начинают проявляться, а порой и доминировать политические аспекты.

Новые вызовы и угрозы

Важно, однако, подчеркнуть, что глобализация с ее прозрачностью границ имеет и "обратную" сторону, связанную с множеством неоднозначных и во многом негативных последствий. Прежде всего, глобализация, строго говоря, не всеобща - она охватывает далеко не все страны и регионы. Некоторые из них в силу тех или иных причин (например, политической изоляции или самоизоляции, технологических возможностей и так далее) оказываются на периферии мировых процессов. Более того, в результате крайне высоких темпов развития глобализации, обусловленных прежде всего технологическими импульсами, разрыв между странами "интегрированными" и "неинтегрированными" в мировые процессы с каждым годом становится все существеннее.

Эта дисгармония развития порождает новые вызовы и угрозы миру: происходит массовая миграция населения в более благополучные регионы, дальнейшее обеднение и без того бедных стран, развитие в них плохо управляемых конфликтов и другие. В результате появляются "новые недовольные", своего рода "новые изгои". С одной стороны, целые государства по линии раздела "Север-Юг", а с другой - ускоряется процесс расслоения населения в самих развитых странах, где формируется неинтегрированный в социальную систему низший класс, в первую очередь, на основе иммигрантов.

Неравномерность глобализации проявляется в различных областях. Так, с помощью современных средств коммуникации и благодаря мобильности банковских систем легко можно спровоцировать финансовый кризис в той или иной части планеты. Для этого достаточно нажать клавишу компьютера и огромные финансовые потоки мгновенно перекочуют из одного региона в другой.

Процессы глобализации протекают противоречиво и, вопреки недавним представлениям, вовсе не предполагают принятие универсальных норм и рамок взаимодействия субъектов. Носить джинсы, есть пиццу и гамбургеры, пить кока-колу, смотреть новости по CNN - все это вовсе не означает иметь "универсальный стандарт". Это лишь общая "внешняя оболочка", за которой могут скрываться совершенно разные вещи: например, стремление "быть как все" в США и стремление оказаться своеобразным "диссидентом", скажем, в Иране или Ираке.

"Внешняя оболочка" в различных культурах всегда имеет свое наполнение, поскольку культурные архетипы изменяются очень медленно, а нередко и просто активно сопротивляются привнесенному извне. В результате новые элементы накладываются на старые, вживляются в старые структуры, образуя своеобразные "симбиозы сознания". Последние также весьма неоднозначны и противоречивы, а порой создают барьеры на пути к глобальному взаимопониманию. Причем, далеко не всегда распространяется именно западная "внешняя оболочка". Симптоматичен и интерес Запада к восточным религиям или элементам африканской культуры.

Наряду с глобализацией, а возможно, и как реакция на нее, мы нередко сталкиваемся с фрагментацией, дифференциацией мира, обособлением отдельных регионов, областей. Так, даже вроде бы хорошо интегрированная в мировые процессы Западная Европа становится сегодня по сути "единой Европой регионов".

Нередко же процесс дифференциации и вовсе выражается в крайней форме конфликтных отношений с применением силы. Их не избежала даже, казалось бы, благополучная и цивилизованная Европа (например, события в бывшей Югославии). В результате на смену угрозе глобальной войны пришли новые разновидности войн гражданских. Они плохо управляемы, поскольку, как правило, ведутся вне каких бы то ни было моральных и юридических норм и ограничений. Не случайно все чаще звучат сравнения современного мира со средневековой эпохой хаоса. Целые регионы, прежде всего конфликтные, становятся некими "серыми зонами", где экономическая или иная деятельность оказывается невозможной или крайне ограниченной. Одновременно наблюдается увеличение числа вновь образованных государств - зачастую слабых, неконсолидированных и нестабильных.

Требуются менеджеры политтехнологий

Между тем, глобализация усиливает взаимозависимость между странами и континентами. А это означает, что события, происходящие в том или ином регионе, допустим, в Азии, влияют на события в России и наоборот. В этом смысле, разрабатывая внутриэкономическую и внутриполитическую стратегию России, мы со всей неизбежностью оказываемся перед дилеммой: либо вернуться к идее самоизоляции, опустить очередной "железный занавес", либо считаться с "внешним фактором", который, похоже, все с большей силой будет влиять на наши внутренние процессы. К сожалению, здесь "третьего не дано", и все попытки отыскать некий евразийский, третий путь для России, обречены на неудачу. Разумеется, мы можем по-разному "вписываться" в общий процесс глобализации. И здесь - огромное поле для учета национальной специфики в различных областях и сферах. Однако, что касается основных путей, то их всего два.

Глобализация порождает еще один весьма любопытный и противоречивый феномен. Сделав прозрачными границы национальных государств, она вывела на авансцену общепланетарного масштаба целую плеяду новых действующих лиц, субъектов - весьма разношерстных, со своими собственными интересами и целями. Это и экологические движения, и правозащитные, и транснациональные корпорации, и террористические организации и многие другие, вплоть до отдельных политических, религиозных и иных лидеров. Другими словами, глобализация резко увеличивает объем человеческой массы, вовлеченной в международные отношения, мировые дела, делает традиционную дипломатию лишь одним из механизмов международного общения.

Как следствие, нынешняя картина мира оказывается крайне сложной по сравнению с еще недавним прошлым, когда на мировой арене фактически действовали лишь несколько десятков национальных государств и межгосударственных организаций. У этих новых субъектов появились возможности использовать ультрасовременные технологии и коммуникации в узкогрупповых целях, что порождает новые угрозы политического террора.

Можно утверждать, таким образом, что именно невсеобщность и неуниверсальность процесса глобализации, а его противоречивость, и лежат в основе болезненного, переходного состояния современного мира. В результате сегодняшний мир оказывается плохо управляемым, мало предсказуемым и весьма неопределенным. Мир, где много действующих лиц. Мир весьма уязвимый. Мир, где экономическое развитие гораздо больше, чем раньше, подчинено более широкому контексту социально-политических изменений.

Мы вряд ли в состоянии изменить негативные характеристики современной действительности. Но мы можем приспособиться к этой действительности и свести к минимуму возможные негативные последствия. Для этого нам прежде всего следует признать, что мир "перехода" - это кризисный этап его развития. Из этого следует, что в ближайшем будущем и в России, по-видимому, не избежать своеобразного режима "кризисного управления" не столько в экономическом, сколько в широком общеполитическом смысле.

В этих условиях будет все больше возрастать роль политического аналитика и, если хотите, политического менеджера, причем на различных уровнях (глобальном, национальном, уровне отдельных корпораций, движений и так далее), способного не только проанализировать всю многомерность (экономическую, политическую, социальную, культурную) ситуации на мировом, национальном, региональном и локальном уровнях, но и адекватно действовать на всех уровнях. Специалиста, освоившего совсем новые профессиональные навыки, в том числе современные политические знания и технологии.

Именно в этой связи крайне остро, особенно для нашей страны с учетом присущего ей "экономоцентризма", имевшего корни еще в марксисткой традиции, встает задача профессиональной подготовки таких новых политических аналитиков и политических менеджеров. И задача эта не только образовательная, но и стратегическая и управленческая, поскольку важно не только подготовить новых профессионалов, но вовремя и правильно использовать их знания и навыки. В конечном счете именно от этого будет в значительной мере зависеть то, сумеем ли мы найти адекватный ответ на все вызовы "переходного возраста" современного мира и найти свой путь в будущее.

ЦЕНТР ИССЛЕДОВАНИЙ

ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОГО

ОБЩЕСТВА

Журнальные публикации

Дата: ноябрь 2003 г.

Издание: Человек, №5, 2003. с. 38

Название книги: Глобализация — наивная мечта ХХ века

Автор: В. Иноземцев

Скачать: DOC, PDF

Глобализация — наивная мечта ХХ века

В начале 70-х годов прошедшего века, когда еще не было столь популярно понятие глобализации, внимание социальных мыслителей привлекали так называемые глобальные проблемы человечества, среди которых — предотвращение ядерной катастрофы, проблемы экологии, демографии, исчерпаемости ресурсов и т.д. — все, что несколько позже академик Н.Н. Моисеев назвал проблемой коэволюции человека и биосферы. Трудно переоценить ту роль, которую суждено было сыграть академику И.Т. Фролову в осмыслении глобальных проблем и в объединении усилий наиболее талантливых отечественных и зарубежных ученых, посвятивших себя их всестороннему исследованию.

Конец ХХ столетия останется в памяти человечества эпохой великих надежд, отчасти сбывшихся, отчасти нереализовавшихся. На протяжении ближайших лет предстоит увидеть, в какой степени эти ожидания были обоснованными, а в какой — иллюзорными. Особого внимания заслуживает вопрос о том, суждено ли воплотиться в жизнь мечте о глобализации современного мира, о свободном хозяйственном обмене между его регионами, едином информационном пространстве и доминировании в мировом масштабе принципов гуманистического социального устройства.

Идея глобализации — одна из самых молодых социологических конструкций; вплоть до 1987 г. в базе данных библиотеки Конгресса в Вашингтоне не содержится упоминаний о книгах, в названии которых использовалось бы понятие “глобализация”. В научный оборот его ввел Р. Робертсон, впервые использовавший данный термин в 1983 г.; в 1985 г. он дал его подробное толкование, а в 1992 г. изложил основы своей концепции в специальном исследовании. С начала 90-х годов количество книг и статей на эту тему стало увеличиваться лавинообразно, и сегодня подавляющее большинство экономистов считает, что хозяйственная глобализация является наиболее значимым социальным процессом конца ХХ века, хотя многие признают в то же время, что “[переживаемый ныне] переходный период будет исключительно трудным для всех его современников”[1].

Идея глобализации стала популярной по нескольким причинам. Во-первых, западный мир вышел из тяжелых испытаний 70–80-х годов и вос­становил свою роль мировой экономической доминанты. Во-вторых, информационная революция позволила связать воедино отдельные регионы планеты. В-третьих, крушение коммунизма, а затем и кризис в Азии создали иллюзию победы либеральных ценностей в мировом масштабе. В-четвертых, серьезное значение имел растущий культурный обмен между странами периферии и “первым миром”.

Все эти обстоятельства играют, разумеется, значительную роль, однако реальной базой для глобализации, на наш взгляд, может выступать только неумолимая потребность отдельных экономик в активном взаимодействии друг с другом. Между тем технологический прогресс западных обществ, как это ни парадоксально, объективно вызывает к жизни их возрастающую самодостаточность. Постиндустриальные страны Запада уверенно преодолевают зависимость от развивающихся стран в области поставок сырья (с 1980 по 1997 г. потребление нефти и газа в расчете на доллар валового национального продукта снизилось в США на 29%, а потребности экономик ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития) в природных ресурсах должны снизиться в ближайшие годы в десять раз — с 300 кг на 100 долл. производимого ВНП в 1996 г. до 31 кг в 2015). Они абсолютно доминируют в сфере высоких технологий (семь ведущих постиндустриальных стран обладают более чем 80% мировой компьютерной техники, более чем 90% высокотехнологичного производства и почти 90% всех зарегистрированных в мире патентов, затрачивая на НИОКР в среднем около 400 млрд. долл. в год). В 90-е годы они добились превосходства даже в сельском хозяйстве (сегодня себестоимость американского зерна ниже, чем производимого в африканских странах, а экспорт сельскохозяйственной продукции из США с начала 70-х годов вырос в сопоставимых ценах почти в десять раз). Следствием этого стала тенденция к самоизоляции постиндустриального мира, что особенно заметно при рассмотрении современной международной торговли, движения инвестиций и перетоков рабочей силы.

Таким образом, сама глобализация стала одной из важнейших глобальных проблем человечества.

Теория глобализации стала квинтэссенцией наивно-оптимистической со­циологической традиции 90-х годов. Глобализация преподносилась как явление новое для экономической, социальной и культурной сфер, как средство повсеместного распространения западных ценностей и инструмент формирования общемирового сообщества, как залог быстрого освоения повсюду в мире научно-технических достижений и вовлечения периферийных регионов планеты в мировое хозяйство. Каждый из этих аспектов глобализации нес определенную идеологическую нагрузку, оказавшуюся, с точки зрения теории, несостоятельной.

• Глобализация не может считаться принципиально новым явлением международной жизни. Чтобы убедиться в этом, можно даже не останавливаться на чисто количественных параметрах отдельных ее “волн”, на том факте, что в конце XIX века масштабы международных торговых, инвестиционных и особенно миграционных потоков были несравненно бoльшими, нежели в начале XXI. Гораздо более важным представляется иное обстоятельство, проясняющееся при более пристальном анализе самого понятия “глобализация”. Совершенно очевидно, что данный термин используется для обозначения процессов, в том или ином аспекте охватывающих весь мир. Но что представляет собой этот мир и кто отождествляет его с масштабами всей планеты? Разумеется, подобное тождество могут усматривать лишь представители западной цивилизации, способные свободно передвигаться по всему миру и получать адекватную и своевременную информацию обо всех происходящих на планете событиях. Для большинства же наших современников, населяющих так называемую мировую периферию, мир ограничен пределами их локального сообщества, а всепланетный масштаб тех или иных процессов вряд ли доступен даже их воображению. На рубеже XX–XXI столетий новой оказалась не та совокупность явлений, которая стала обозначаться термином “глобализация”, а глубина нашего осмысления глобализационных процессов; помещая понятие глобализации в центр современной социологии, мы нарушаем философское правило, предписывающее не умножать количество сущностей сверх необходимости.

• Глобализация не служит инструментом формирования подлинно единого мира. Если в прежние эпохи происходило расширение границ различных, порой даже противостоявших друг другу миров, то современная глобализация, хотим мы того или нет, воплощает собой экспансию исключительно европейской цивилизации. Не следует считать глобализацию инструментом взаимодействия и развития различных культур и традиций; она была и останется средством построения евроцентричного мира. Так называемые “боковые ветви Запада” являются на деле европейскими ветвями, потому что история второй половины XIX и всего ХХ века не дает нам приме­ров того, чтобы какая-либо из этих ветвей дала бы жизнь тому, что можно было бы назвать порождением Запада как такового. Анализ фактов приводит к выводу, что в современных условиях унификация становится все менее вероятной; об этом же говорит и эволюция методов европейской экспансии. Глобализация, на первых ее этапах поддерживавшаяся политическими методами, ныне переместилась в экономическую и финансовую сферу. Поэтому в наступившем столетии культурная интеграция (или унификация), против которой направлены наиболее пафосные выступления антиглобалистов, не представляет собой необходимого условия преобладания западных стран над остальным миром и потому вообще может быть снята с повестки дня. Европейская цивилизация сохраняет и сохранит свои культурные основы в хозяйственно субординированном, но культурно и идеологически раз­нородном мире.

• Глобализация в экономическом плане не сближает, а субординирует регионы и страны мира. Каждый этап европейской экспансии, начиная с развития средиземноморской торговли и до наших дней, был обусловлен научно-техническими достижениями и поступательной сменой господствующих технологических укладов. Именно эта динамика позволила европейцам пройти ряд последовательно сменявших друг друга форм социальной организации за два тысячелетия, в то время как в остальном мире традиционные общества сохранялись в практически неизменной форме. В истории Европы основные факторы, обеспечивавшие хозяйственный прогресс, сменились не один раз: военная сила античности уступила место средневековой монополии на землю, затем ведущую роль стали играть владельцы капитала. Так или иначе, контроль над наиболее редким в обществе ресурсом, редким фактором производства оставался основой социальной поляризации. Но если это так, то мировое неравенство в современных условиях непреодолимо. В самом деле, с начала ХХ столетия западные хозяйственные системы все в бoльшей степени обретали черты “экономик, основанных на знаниях”, где именно знания — способность перерабатывать получаемую информацию и производить новую — оказались главным производственным ресурсом.

Производство информации и уникальной продукции, в которой запечатлены основные достижения культуры, радикально отличается от производства других материальных благ: оно требует высокого, а не низкого, как в индустриальном обществе, уровня образования работников; в процессе производства происходит совершенствование рабочей силы, а не ее истощение; потребление науко- и информационноемкой продукции становится фактором, способствующим, а не препятствующим накоплению капитала, и, наконец, информационный продукт может быть реализован многократно, принося владельцу прибыли, но оставаясь при этом его собственностью. Именно с того момента, как западные экономики стали “основываться на знаниях”, любые попытки “догоняющего” развития, предполагающего мобилизацию традиционных факторов производства, оказались обречены. “Новое нера­венство”, этот продукт новой экономики, выступает результатом не столько внешней экспансии западного мира, сколько его внутреннего прогресса; глобализация же, которую нередко считают причиной углубления современного неравенства, не является таковой; просто она не способна стать значимым фактором его преодоления.

• Глобализация не преодолевает, а закрепляет периферийный ха­рактер отдельных стран, что обусловливается ее внутренней логикой. На всех этапах расширения пределов влияния той или иной цивилизации возникало хорошо известное историкам противоречие между метрополией, стремившейся навязать свою волю, и колониями или провинциями, желавшими бoльшей самостоятельности и автономии. Если обратиться к опыту империй прошлого, мы увидим, что все они — от восточных деспотий и Древнего Рима до Британской империи и Советского Союза — распались именно в силу невозможности оптимизировать отношения между центром и периферией. В то же время сама идея колонизации исключала и исключает возможность полного инкорпорирования провинции в единое централизованное государство; даже в СССР, где были достигнуты впечатляющие результаты в решении этой вековечной проблемы, она так и не была снята с повестки дня. В этой связи следует еще раз подчеркнуть, что европейская модель расширения границ своей цивилизации базировалась не столько на покорении иных народов и их инкорпорировании в зону своего влияния, сколько на создании новых обществ европейского типа, в которых сами же европейцы составляли либо абсолютное большинство (как в мэддисоновских “боковых ветвях Запада”), либо значительную их часть (как в государствах Латинской Америки). Именно поэтому современную глобализацию схематически можно представить в виде нескольких концентрических кругов, идущих от центра к периферии. Первый из них охватывает Западную Европу, США, Канаду, Австралию и Новую Зеландию. Второй включает в себя страны с сильным европейским культурным влиянием и значительной ролью выходцев из Европы; сюда относятся Россия, Латинская Америка и некоторые государства Ближнего Востока, в первую очередь Израиль. В третий круг входят страны, бывшие колониями европейских метрополий и воспринявшие многие из западных ценностей; это, прежде всего, Индия, а также некоторые страны Северной Африки, ЮАР, ряд азиатских государств. Для стран четвертого круга обретение независимости стало скорее проблемой, чем достижением — к ним относится большинство африканских государств. Совершенно отдельное место занимают страны Азии — Япония, Корея, Тайвань, Малайзия и Сингапур, — которые успешно копируют западный образ жизни, сохраняя собственную систему ценностей, а также мусульманские страны, по сей день остающиеся малопонятными выходцам с Запада. Сохранение разделенности современного мира на центр и периферию обусловлено не столько различиями в параметрах экономического развития тех или иных стран, столько глубиной проникновения европейской культуры и европейских традиций в жизнь их народов. Сегодня как никогда очевидно, что перенос культурных достижений предполагает, по словам Т. фон Лауэ, не меньше, чем непрерывную “революцию окультуривания” (revolution of reculturation); возможность подобной революции не подлежит даже обсуждению в условиях, когда одно лишь предположение о перспективе массовой миграции из центра в направлении периферии вызывает улыбку. Таким образом, единый и унифицированный мир не был и не может быть целью глобализационного процесса.

• И, наконец дальнейшее развертывание процессов глобализации вряд ли может дать повод для исторического оптимизма. Это не значит, что мы солидаризируемся с каким-либо из современных антиглобалистских движений. Вовлеченность той или иной страны в процессы глобализации безусловно способствует ее экономическому, социальному и культурному развитию. Но интерес к культурным и социальным традициям стран периферии в наши дни, как и прежде, носит в развитых странах подчеркнуто антропологический характер, не предполагающий восприятия таковых в качестве значимого источника общецивилизационного прогресса. Глобализация в ее современном виде способствует решению ряда проблем, стоящих перед странами периферии; она не является причиной нарастающего неравенства и нищеты; между тем, и это необходимо четко сознавать, она не способна исправить недостатки и пороки современной системы, неотъемлемым элементом которой сама является.

Концепции глобализации, в рамках которых предпринимаются попытки осмыслить современный мир, в основных своих чертах сформировались во второй половине 80-х и в начале 90-х годов ХХ в. Это было время, когда уходило в прошлое конфронтационное политическое сознание, утрачивалось ощущение неизбежности социальных конфликтов, укреплялись надежды на бескризисное развитие, а главным инструментом построения новой цивилизации считалось повсеместное утверждение общечеловеческих ценностей и демократических принципов. Последнее десятилетие ХХ в., несмотря на то что оно принесло многим народам беды и разочарования, в мировом масштабе стало периодом исторического оптимизма.

Но в мире нет ничего более вдохновляющего, чем надежды, как и нет ничего более разочаровывающего, чем иллюзии. И если последовательные скептики упускают из виду возможности, открывающие путь более благоприятному ходу событий, то и безудержные оптимисты зачастую не обращают внимания на факторы, угрожающие развертыванию многообещающих тенденций. Неправдоподобно быстрые социальные изменения на поверку чаще всего оказываются поверхностными, а связанные с ними тенденции быстро сходят на нет, не в силах преодолеть даже относительно слабых препятствий.

Многие историки предпочитают подразделять исторический путь человечества на периоды, не сугубо хронологические, а обусловленные циклами развития определенных тенденций. Иногда, следуя подходу, предложенному Ф. Броделем, их называют “длинными столетиями” (long centuries); рассматривая выстроенную таким образом периодизацию, нельзя не заметить, что, во-первых, она применяется лишь к последним семи-восьми векам, и что, во-вторых, границы каждой из выделяемых эпох все меньше выходят за хронологические пределы столетий. Воспроизводя подобный подход на более узком промежутке времени, мы можем выделить завершающее ХХ век “длинное десятилетие”, начавшееся с падения Берлинской стены 9 ноября 1989 г. и завершившееся 11 сентября 2001 г. апокалипсическими атаками террористов-смертников на Нью-Йорк и Вашингтон. Буквально на рубеже столетий произошла резкая смена ориентиров, характеризовавших завершающий отрезок прошлого столетия, и это примечательно прежде всего тем, что такая “смена вех” не только “закрывает” краткий исторический пе­риод, но и ставит под сомнение многие концептуальные положения, сформировавшиеся на протяжении всей второй половины ХХ века.

Какие же должны были произойти изменения, чтобы можно было говорить о “смене вех” за одно лишь, с точки зрения истории, мгновение?

Прежде всего, 1998–2002 гг. ознаменовались масштабными трансформациями в хозяйственной сфере. Если еще пять лет назад мир находился на пороге технологического бума, то сегодня экономики развитых стран пожинают горькие плоды излишней увлеченности информационными технологиями. Если пять лет назад мало кто сомневался на Западе, что для роста фондовых индексов практически нет пределов, то сегодня возникают сомнения относительно возможных пределов их падения. Если пять лет назад никого не смущали прогнозы, что в недалеком будущем страны Юго-Восточной Азии потеснят США и Западную Европу с лидирующих позиций, то в наши дни подобные сценарии могут быть восприняты лишь как неудачная шутка. Однако все эти перемены, сколь бы драматичными они ни были, вряд ли требуют переосмысления широких социологических концепций. Вместе с тем последнее десятилетие продемонстрировало, что политическая и социальная структура постиндустриальных стран, а в еще большей степени — исповедуемые их гражданами ценности и присущие им стереотипы поведения не определяются экономическими факторами в той мере, в какой это допускали прежде. Если в 60-е годы известный французский социолог Р. Арон заявлял, что “Европа состоит не из двух коренным образом отличных миров: советского и западного, а представляет собой единую реальность — индустри­альную цивилизацию”[2], а американский экономист Дж.К. Гэлбрейт указывал, что “конвергенция между двумя мнимо отличными индустриальными системами идет по всем основным направлениям,.. и со временем, причем, пожалуй, даже раньше, чем можно предположить, она устранит ощущение неизбежности конфликта [между ними], основанного на их непредолимых различиях”[3], то к концу 90-х не только стало очевидно, что эти прогнозы не оправдались, но и появились основания предположить, что даже в рамках индустриальной системы западного типа существуют глубокие различия, причем они, скорее, не преодолеваются, а нарастают.

Не менее существенными оказались и социальные перемены — и в отдельных странах, и в мире в целом, — пришедшиеся на 1998–2002 гг. После имевшего место в первой половине 90-х годов сокращения масштабов материального неравенства в США и Западной Европе проблема имущественного расслоения приобрела новую остроту. Реальностью стало формирование относительно замкнутых социальных общностей, структурирующих прежде относительно однородный средний класс. Масшта­бное повышение доходов высокообразованных работников создало новые оси социального противостояния. Разрыв, порожденный информационной революцией, очевидно проявляется при сравнении положения дел в различных регионах планеты. Если в середине ХХ века средние доходы в расчете на душу населения в развитом мире превосходили показатели стран, ныне относящихся к “развивающимся”, в 7–9 раз, то существующий в наши дни разрыв составляет 50–75 раз. “Расколотая цивилизация” стала реальностью.

Период 1998–2002 годов запомнится современникам и серьезными политическими сдвигами, изменившими облик нашего мира. В значительной мере оказалась преодолена свойственная всему послевоенному этапу истории тенденция к политической партикуляризации и сегментации. Резко заявив о себе в начале 90-х годов, она постепенно начала уступать место консолидационным и интеграционным процессам, самым впечатляющим примером которых стало создание Европейского союза с последующей унификацией законодательства, гражданства и даже денежного оборота. Вне зависимости от того, считают исследователи протекающие в Европе процессы наиболее адекватной формой глобализации или вообще не относят их к проявлениям таковой, с точки зрения политолога формирование пост­национальных политических образований, возникновение новых оснований гражданства, модернизация демократических принципов и иные процессы, тесно связанные с европейской интеграцией, представляют особый интерес. И несмотря на то, что современная объединенная Европа последовательно выступает за неприменение силы в международных отношениях, многие рассматривают ее в качестве единственного противовеса беспрецедентному геополитическому влиянию США. Вне всякого сомнения, события 11 сентября 2001 г. положили начало новой геополитической реальности; тем не менее, процессы, порожденные террористическими актами, имеют, как мы полагаем, преходящий характер. Они неспособны повернуть вспять трансформацию государства-нации. Такая трансформация, включающая в себя изменение внутренних основ гражданства, модификацию демократических процедур и принципов функционирования гражданского общества, составит значительную часть политических процессов в новом столетии.

В последние годы наметилось серьезное переосмысление места человека в современном обществе. Дискуссии на эту тему затрагивают весьма широкий спектр актуальных вопросов. В первую очередь, разумеется, западные исследователи акцентируют внимание на дроблении и, соответственно, усложнении структуры самих развитых обществ, на уменьшении роли публичной сферы, на росте индивидуализма и автономности граждан. Именно на рубеже XX–XXI столетий явно негативные акценты, преобладавшие в оценке подобной трансформации (от риторического “сможем ли мы жить вместе?” А. Турена до “индивидуализированного общества” З. Баумана) сменились более нейтральным отношением к ней как к процессу становления скорее не индивидуализированного, a персонализированного общества. Но вместе с тем обнаружилась и весьма сомнительная тенденция применения традиционных принципов либеральной политической и социальной теории не только к индивидам, но и к группам и сообществам, формирующимся в том числе по этническим, расовым или национальным признакам. В какой-то мере эта тенденция представляет собой понятную реакцию на слишком прямолинейные концепции “конфликта цивилизаций”, но она бросает вызов концептуальным идеям соподчинения человека и общества, на которых веками базировалась за­падная модель социального устройства.

Сегодня можно без преувеличения утверждать, что проблема человека — наиболее сложная и актуальная во всем комплексе общественных наук (на чем всегда настаивал академик И.Т. Фролов) — вновь вышла на первый план в теоретической социологии. Нет сомнений, что необходимы новые подходы к ее осмыслению, что одна из настоятельных потребностей обществоведения в XXI в. заключается в творческом пересмотре ряда сложившихся стереотипов, и в этом может сыграть свою положительную роль творческое наследие И.Т. Фролова.

Журнальные публикации

Дата: 2002 г.

Издание: Природа, 2002, №1, сс. 20-29

Название книги: Экологические проблемы и экономическая целесообразность. Кризис Киотских соглашений

Автор: В.Л.Иноземцев

Скачать: DOC, PDF

Экологические проблемы и экономическая целесообразность. Кризис Киотских соглашений

ЦЕНТР ИССЛЕДОВАНИЙ

ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОГО

ОБЩЕСТВА

ЭКОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ

И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ

Кризис Киотских соглашений

и проблема глобального потепления климата

В.Л.Иноземцев

Президент США Дж. Буш 13 марта 2001 г. объявил, что США выходят из договоренностей по сокращению вредных выбросов в атмосферу, достигнутых на международной встрече глав государств и правительств в японском городе Киото осенью 1997 г. Учитывая, что на Соединенные Штаты приходится в настоящее время большая, чем на любую другую страну, доля подобных выбросов и их отношение к Киотскому протоколу может разрушить все достигнутые в его рамках договоренности, многие экологические организации поспешили заявить, что решение Буша перечеркнет все достижения последних лет в противостоянии процессу глобальных климатических изменений. Озабоченные этим шагом американской администрации, как и многие люди во всем мире, мы тем не менее хотели бы попытаться без лишних эмоций оценить перспективы процесса движения к более экологически безопасному миру.

На пути к катастрофе?

Вторая половина ХХ века ознаменовалась для стран Запада миром и процветанием, но не принесла благоденствия населению других регионов планеты и оказалась периодом, на протяжении которого впервые в истории экологические проблемы стали не менее актуальными и опасными, чем политические и экономические.

Современная социально-экономическая реальность, к сожалению, такова, что существуют десятки проблем, и в их числе, несомненно, экологические, актуальность которых совершенно по-разному воспринимается на постиндустриальном Западе и в странах третьего мира. Многие из этих проблем, угрожающих человечеству в планетарном масштабе, в значительной мере порождаются сегодня экономикой, политикой и социальными традициями самих развивающихся стран.

На протяжении последних десятилетий здесь в буквальном смысле слова истребляется лесной покров Земли. Если с 1850 г. на планете вырублено 7,7 млн. км2 лесов (сохранившаяся их площадь оценивается в настоящее время в 40 млн. км2), то около трети лесных площадей уничтожено лишь в трех странах – Бразилии, Китае и Индонезии, причем только за последние 30 лет. Характерно, что ни в одном из этих государств заготовка леса не имеет существенного значения для национальной экономики: в Бразилии весь регион Амазонии обеспечивает не более 5% валового национального продукта; Китай, где вырубка лесов на 40% и более превышает значения, предельно допустимые для поддержания их самовоспроизводства, лишился трех четвертей лесных массивов за послевоенный период, и в последние десятилетия ориентирован на развитие промышленности; Индонезия же, ставшая «мировым лидером» по темпам потери лесного покрова (1,4% общей площади ежегодно), также не получает от такой эксплуатации природных богатств ощутимых экономических выгод. В большинстве развивающихся стран не предприни­мается никаких серьезных мер для исправления положения – напротив, до недавних пор правительство Бразилии выделяло субсидии колонистам, уничтожавшим леса в обживавшихся ими новых районах, считая это фактором ослабления социальной напряженности в больших городах.

Стремясь хоть как-то поправить свое критическое экономическое положение, страны третьего мира вопиющим образом пренебрегают не только природоохранными мероприятиями как таковыми, но и элементарными принципами использования экосистем. В Китае с 1957 по 1990 г. было утрачено почти 15% всех сельскохозяйственных угодий, а посевные площади в расчете на душу населения сократились вдвое. Начиная с 1970 г. в Африке, Америке и Азии площадь пустынь увеличилась на 120 млн. га. Сегодня в странах Африки, расположенных к югу от Сахары, две трети (по другим данным – 80%) обрабатываемых площадей находятся в столь деградированном состоянии, что непригодны для сельского хозяйства. К тому же из-за того, что до 40% удобрений расходуется впустую, а орудия труда остаются примитивными, африканский крестьянин в среднем выращивает не более 600 кг зерновых в год, тогда как американский фермер – не менее 80 т.

Тяжкие условия жизни в развивающихся странах и низкий уровень культуры населения приводит к гуманитарным катастрофам, в том числе – к нарастающим эпидемиям инфекционных заболеваний, в частности, СПИДа. Открывшаяся 25 июня 2001 г. в Нью-Йорке сессия Генеральной ассамблеи ООН впервые в истории была посвящена именно этой проблеме. Если в конце 1997 г. количество ВИЧ-инфицированных составляло 30 млн. человек во всем мире, то сегодня только в экваториальной и южной частях Африки их насчитывается 25 млн. Пять лет назад исследователи прогнозировали, что к 2000 г. в ряде африканских стран может быть инфицировано 8-10% населения; действительность превзошла эти тревожные прогнозы: сегодня в ЮАР, Замбии, Зимбабве и Намибии доля инфицированного взрослого населения превысила 20%, а в Ботсване составила 36%. Ожидаемая средняя продолжительность предсто­ящей жизни вернулась в этих странах на уровень начала 50-х годов.

На нашей памяти ряд гуманитарных катастроф разразился исключительно по вине политиков. В Судане одной из важнейших причин чудовищного голода, поражавшего страну в 1989, 1994 и 1998 гг., была непрекращающаяся гражданская война, унесшая в течение 15 лет жизни более чем 1,5 млн. человек. В Эфиопии, испытавшей в 90-е годы неоднократные засухи и голод, в течение долгих лет также шла междоусобица, потребовавшая от правительства содержания 300-тысячной армии, в то время как вымирали целые земледельческие районы. Наиболее впечатляющий примериз этого ряда – межэтнический конфликт в Руанде, стоивший жизни около 1,5 млн. человек во второй половине 90-х годов. Более кровопролитной эпопеи мир не знал, пожалуй, со времен полпотовского правления в Камбодже.

По-видимому, нет особой необходимости подробно сравнивать эту ситуацию с положением дел в развитых странах. Достаточно отметить, что в США с 1990 по 1995 г. впервые в истории увеличилась площадь лесов, в странах ЕС все более активно развиваются методы сельского хозяйства, вообще не предусматривающие использования химических удобрений, количество ВИЧ-инфицированных на Западе незначительно (по состоянию на конец 1997 г. 268 тыс. человек, или 0,1% населения, в США и 194 тыс., или 0,55% населения, в 15 странах ЕС). Однако, помимо упомянутых процессов, локализованных в основном в пределах третьего мира, существует проблема, зачастую оцениваемая даже как более грозная, - глобальное потепление климата.

Впервые серьезное внимание к ней было привлечено в конце 50-х годов, когда в США и странах Европы были начаты специальные исследования в этой области. Обобщая накопленные к настоящему времени результаты, можно отметить ряд твердо установленных фактов и тенденций. На протяжении последних 200 лет содержание углекислого газа (СО2) в атмосфере Земли стабильно нарастает: если в доиндустриальную эпоху оно не превышало 280 частиц на миллион (ppm), то сегодня достигает 370 ppm и имеет тенденцию к росту приблизительно на 1,5 ppm в год. Концентрация СО2 в атмосфере, измеряемая в лабораториях, расположенных в далеких от индустриальных центров районах, выросла на 13% с 1960 по 1995 г. Следствием этого процесса считают увеличение средней температуры поверхности Земли на 0,5оС за последние 100 лет. Согласно многим прогнозам, подобная тенденция способна сохраниться и в будущем; более того, специалисты сходятся в том, что темпы потепления могут нарастать. Так, если в 1996-1997 гг. большинство оценок повышения температуры земной поверхности к 2100 г. варьировалось в пределах 1-3,5оС, то в последнее время считают, что она увеличится на 1,4-5,8оС, наиболее вероятно ее повышение на 2,5оС. При кажущейся несущественности этой величины речь идет тем не менее о радикальном изменении климатических условий, способном серьезно осложнить жизнь сотням миллионов людей. Средства массовой информации полны примерами климатических аномалий: в мае 1998 г. около 2500 человек скончались в Индии из-за небывалой за 50 лет жары; в июле 2000 г. почти пятая часть территории греческого острова Самос была выжжена пожаром, начавшимся из-за рекордно высокой температурой воздуха, и т. д. Между тем все это не идет ни в какое сравнение с теми последствиями, которые могут быть вызваны таянием арктических, антарктических и континентальных льдов и подъемом уровня океанических вод. При повышении к 2100 г. средней глобальной температуры на 5,8оС он может подняться на 88 см, а это значит, что будет затоплена большая часть территории таких стран, как Бангладеш и Нидерланды, вся дельта Нила, Мальдивские острова, а также значительная часть прибрежных районов Флориды и Луизианы.

Не возникает сомнения в том, что основную ответственность за выброс в атмосферу парниковых газов несут промышленно развитые страны, в особенности США. Сегодня здесь ежегодно вырабатывается 5,48 т СО2 на душу населения, в то время как в Германии – 2,77 т, в Великобритании – 2,41 т, а во Франции – 1,59 т. В целом с 1950 г. США выбросили в атмосферу 186,1 млрд. т СО2, тогда как страны ЕС – 127,8 млрд. т, СССР (ныне Россия, страны СНГ и Балтии) – более 100 млрд. т, а Китай – 57,6 млрд. т. Весьма большие масштабы эмиссии СО2 в развитых странах продолжают расти: так, в 1994-1996 гг. прирост населения США, составлявший в абсолютном выражении (2,6 млн. человек в год) менее 1/6 прироста населения Индии (17 млн. в год), обеспечивал вдвое бoльшую нагрузку на окружающую среду; при этом общий объем эмиссии СО2 в США вырос с 1991 по 2000 г. на 15%. В последнее время сторонники все более радикальных мер по защите природы не уставали напоминать, что США, обладая лишь 4% ми­рового населения, ответственны более чем за 25% выброса парниковых газов в атмосферу. Однако нельзя не заметить, что ныне ситуация меняется, и все более активную роль в загрязнении окружающей среды начинают играть развивающиеся страны. Если в 1970 г. на долю развивающихся стран Азии приходилось лишь 7% мировых выбросов СО2, то в 1990-м – уже 22%, и, по прогнозам, эта доля к 2010 г. может достичь 30%. Необходимо иметь в виду, что более корректно соотносить объемы загрязнений не с населением той или иной страны, а с ее вкладом в мировое промышленное производство, и в этом случае цифры окажутся существенно отличными от приведенных выше. В середине 90-х годов США, на долю которых приходилось 27% мирового промышленного производства, выбрасывали 25% СО2, для Германии эти показатели составляли соответственно 8 и 4%, для Японии – 17 и 5%. Иная картина в развивающихся странах: Индонезия при доле в мировом производстве в 0,7% выбрасывала 1% СО2, для России эти показатели составляли 2 и 7%, для Китая – 2 и 13%. Более того, если объем мирового валового продукта вырос с 1950 по 2000 г. в 6,4 раза, то выбросы СО2 в атмосферу – всего в 3,75 раза. Но при этом объем эмиссии в Индии вырос в 10, а в Китае – более чем в 30 раз.

Таким образом, борьба за предотвращение глобального потепления стала к концу ХХ века всеобщей заботой, и все государства планеты оказались, с одной стороны, причастны к этой проблеме, с другой – заинтересованы в ее решении. В результате всеобщие договоренности в данной области не могли не оказаться на повестке дня.

Что же произошло в Киото?

Международные конвенции по охране окружающей среды ведут свою историю с 20-х годов, и многие из них были достаточно эффективными. Заключенное в 1946 г. соглашение о запрете промысла китов сократило их вылов с 66 до 1,5 тыс. в год за последние 40 лет; международный договор об Антарктиде от 1959 г. и дополняющий его протокол от 1991 г. запретили разработку полезных ископаемых этого континента до 2040 г.; истребление слонов в Африке резко сократилось после того, как в 1990 г. был наложен запрет на коммерческую торговлю слоновой костью; наконец, за 13 лет, прошедшие с подписания Монреальского протокола о запрещении производства озоноразрушающих веществ, их выпуск в мире сократился в 7 раз. Как следствие, значительно расширилась практика заключения договоров в области охраны окружающей среды: три четверти от их общего числа подписаны за последние 17 лет.

В подобной ситуации ожидание, что заключение всеобщего договора о сокращении вредных выбросов в атмосферу принесет заметные плоды, казалось вполне обоснованными. В 1992 г. на Всемирном совещании по проблемам окружающей среды в Рио-де-Жанейро принята рамочная конвенция об изменении климата, подписанная представителями 180 государств. Встреча в Киото в декабре 1997 г. продолжила процесс, начатый в Рио, и закончилась подписанием Киотского протокола.

Итак, что же произошло в Киото и каков был путь, приведший к этому соглашению? В конце 80-х годов ряд развивающихся стран выступил с инициативой, которую в определенном смысле слова можно сравнить с идеей так называемого нового мирового экономического порядка, выдвинутой развивающимися странами в 70-е годы и сводившейся, в сущности, к попытке шантажа западного мира со стороны поставщиков натурального сырья. В новых условиях призыв развивающихся стран (в первую очередь Индии) спекулировал на переживавшем подъем экологическом самосознании граждан западных стран и сводился к предложению установить для каждой страны лимит выбросов СО2 и других вредных газов соответственно ее доле в мировом народонаселении. Тем самым Индия получила бы возможность на международном уровне закрепить свое право увеличить объемы эмиссии подобных газов в 25 раз; реализация такой возможности привела бы к выбросу Индией в 1990 г. 17,5 млрд. т парниковых газов, в то время как общемировой объем их ежегодной эмиссии не превышал 22 млрд. т. Вряд ли такое предложение можно было назвать прогрессивным; единственным его позитивным последствием стала бы, по мнению развивающихся стран, торговля квотами на выбросы: те государства, у которых их объем был выше среднего, должны были либо сократить его, либо купить право на продолжение своей промышленной деятельности у стран, не добиравших до среднего показателя. Учитывая тот факт, что даже самые современные технологии позволяют устранять из отходов производства и выбрасываемых газов не более двух третей N2O и трех четвертей СО2 и SО2, развивающиеся страны рассчитывали получить право на беспрепятственное повышение своих (пока еще низких в расчете на душу населения) выбросов, а заодно и дотации от западных стран (которые вообще устранили бы в третьем мире любую мотивацию к осуществлению природоохранных мероприятий).

Естественно, западные государства вряд ли могли согласиться с такой постановкой вопроса. Документ, подписанный в Рио, содержал призыв к индустриально развитым странам (но не обязывал их) сократить масштабы выбросов N2O и СО2 к 2000 г. до уровня, ниже достигнутого в 1990-м, или, по крайней мере, до соответствующего ему. Была продекларирована приверженность принципу квот, но основную часть итогового документа составляли лишь общие заверения участников об их стремлении бороться за более безопасную среду обитания человека. Киотский протокол был призван конкретизировать эти абстрактные формулировки, и в определенной мере он достиг этой цели. Представители 55 стран, подписавшие его, согласились с тем, что выбросы в промышленно развитых странах шести основных вредных соединений – CO2, CH4, N2O, HFCs, PFCs и SF6 – с 2008 по 2012 г. должны быть сокращены на 6-8% по отношению к уровню 1990 г. При этом в протоколе не было оговорено никаких ограничений для развивающихся стран, и, кроме того, для отдельных промышленно развитых государств устанавливались, мягко говоря, существенно разные ориентиры (Австралии разрешалось даже повысить эмиссию на 8%). Между тем подсчеты показывают, что даже в случае соблюдения подобных ограничений суммарные выбросы CO2 в 2012 г. могут превосходить уровень 1990 г. на 30% только за счет его эмиссии в развивающихся странах.

Киотский протокол не только был изначально недейственным, но и не имел реальных шансов стать подлинно международным договором. Еще до подписания протокола Сенат США заявил, что не ратифицирует соглашение до тех пор, пока в нем не будут оговорены обязанности развивающихся стран. Ущерб, наносимый Соединенным Штатам этим актом, был настолько очевиден, что подписавший его вице-президент А. Гор даже не пытался вспоминать об этом своем «достижении» в ходе предвыборной кампании 2000 г. Мало кто сомневался, что повторится ситуация, возникшая в связи с Монреальским протоколом, гораздо более жестко обязывавшим сократить производство озоноразрушающих веществ: через пять лет после его подписания США полностью прекратили их выпуск, страны ЕС сократили их в 11 раз, в то время как Индонезия повысила производство на две трети, Китай – вдвое, а Индия – в три раза! Затраты же на сокращение в США эмиссии СO2 на 20% ниже уровня 1990 г. могут составить, по оценкам Комитета экономических советников при президенте, до 3,6 трлн. долл., т.е. более 40% американского валового национального продукта.

Реализм и лицемерие

К началу 2000 г. всего 18 стран (из 55 подписавших) ратифицировали Киотский протокол. Через три года после его подписания и за два года до нового всемирного саммита в Иоганнесбурге становилось очевидным, что заключенное соглашение ошибочно и невыполнимо. Как мы отмечали в начале статьи, менее чем через два месяца после вступления в должность, президент США Дж.Буш объявил о том, что Соединенные Штаты выходят из соглашения в одностороннем порядке.

Конечно, решение Дж.Буша было обусловлено целым рядом обстоятельств; далеко не последнюю роль сыграли и субъективные факторы. Между тем сейчас, когда первая эмоциональная реакция на этот демарш (мы еще вернемся к ней ниже) осталась в прошлом, настало время признать, что президент имел для такого шага более чем серьезные основания.

Главной причиной, безусловно, стала более реалистичная оценка экономических издержек, сопряженных для США с выполнением Киотского протокола. Согласно проведенным подсчетам, Соединенные Штаты, которые в конце 2000 г. продуцировали на 300 млн. т, или на 16%, больше СO2, чем предполагалось соглашением в Киото, должны были ежегодно затрачивать на достижение обозначенных в протоколе параметров около 3% своего валового национального продукта. При этом только за период с 2000 по 2004 г. цены на электроэнергию возросли бы не менее чем на 86%, что серьезно увеличило бы издержки в остальных секторах экономики. К тому же в начале 2001 г. хозяйственная конъюнктура в США была далеко не столь благоприятной, как во втором сроке пребывания Б.Клинтона в Белом доме; в конце марта на встрече с германским канцлером Г.Шредером в Вашингтоне Дж.Буш прямолинейно заявил: «Наша экономика замедлила свой рост... Идея ограничения выбросов СO2 не имеет экономического смысла для Америки». Несмотря на не вполне корректный тон подобных заявлений, они, повторим это еще раз, представляются достаточно обоснованными.

Однако гораздо более важным явилось то, что нараставший на протяжении долгого времени кризис Киотских соглашений и выход из них США существенно иначе расставили акценты в вопросах борьбы с глобальным потеплением. Обосновывая свое решение, президент Дж.Буш поручил Национальной Академии наук США подготовить доклад, реалистично отражающий положение дел в данной сфере. Он был представлен публике 6 июня 2001 г. и произвел эффект разорвавшейся бомбы. По мнению авторов доклада, если суммировать его содержание в одной фразе, «мы не в состоянии уверенно связать последние климатические изменения с содержанием диоксида углерода или предсказать, каким будет климат в будущем». В документе отмечается, во-первых, что строго документированные сведения о процессе глобального потепления относятся только к последним трем десятилетиям, и этого недостаточно для серьезных экстраполяций; что изменения климата представляются нормой, а не исключением, и их колебания за последние две тысячи лет были даже большими, чем, как считают эксперты, они могут стать в новом столетии; что, наконец, в настоящее время невозможно предсказать ход развития технологий – основного фактора, способного определить объем эмиссии вредных веществ к концу наступившего века. Во-вторых, утверждается в докладе, рост температуры земной поверхности, произошедший за последние 100 лет, в большей мере относится к периоду до 1940 г., нежели к более позднему; углекислый газ – важнейший элемент функционирования биосферы, но лишь на 5% общего объема в атмосфере обеспечивается промышленной деятельностью; сама же углекислота в гораздо меньшей степени способствует созданию пресловутого парникового эффекта, чем влажность воздуха, облачность и т.д. И наконец, некоторые исследователи пришли к выводу, что в нынешних условиях удвоение выбросов СO2 в мировом масштабе не способно привести к росту температуры более чем на 1оС. По сути дела было признано, что у мировой экономики сегодня еще есть достаточно времени, чтобы новые технологии, более эффективные с точки зрения использования ресурсов, заменили прежние вполне естественным путем.

Оценивая изложенное, можно прийти к выводу, что заявление Дж.Буша о выходе из Киотского протокола должно, скорее, приветствоваться как редкий случай политической искренности, четкой позиции, чем осуждаться как попытка заблокировать позитивный процесс, развивающийся ныне лишь в риторике и мечтах. Тем более примечательна реакция, вызванная в мире решением США. В первые же дни мировая пресса поспешила заявить, что американский президент лишь «отработал» те деньги, которые вложили в его предвыборную кампанию энергетические корпорации; последние, действительно, направили в кассу республиканцев в 9 раз больше средств, чем пожертвовали демократам, однако общая сумма взносов составила менее 3 млн. долл. ( в 1996 г. частные пожертвования в фонд республиканской партии достигли 93,1 млн. долл., а в 2000-м были еще бoльшими).

Многие мировые лидеры высказали свою глубокую озабоченность шагом Дж. Буша; особенно понятной она выглядела у Г.Шредера, чье правительство зависит от поддержки фракции «зеленых» в бундестаге; особенно лицемерной – у Й.Мори, чей рейтинг доверия в пораженной кризисом Японии находился ниже 10-процентной отметки. Примечательно, что подобная реакция исходила от лидеров стран, которые так же, как и США, не только оказываются неспособными выполнить условия протокола (страны ЕС к 2012 г. не сократят, как предполагалось, выбросы СO2 на 8% по отношению к уровню 1990 г., а увеличат на 6%), но, что даже более интересно, за три последних года даже не попытались направить его в свои национальные парламенты для ратификации. Можно лишь представить себе, какую услугу оказал этим лидерам президент Дж.Буш, первый отказавшийся от красивых, но заведомо невыполнимых обещаний.

Имеет ли выход США из Киотских соглашений критическое значение для продолжения борьбы за экологическое оздоровление нашей планеты? Ведь еще сохраняется вероятность их ратификации остальными подписантами. Например, некоторые эксперты считают, что Япония ратифицирует протокол хотя бы потому, что не захочет забить последний гвоздь в гроб договора, носящего имя Киото. Следовательно, остается шанс на продолжение в 2002 г. переговоров по ограничению выброса парниковых газов. Этот мотив, возможно, и важен, но наверняка есть и более существенные факторы, которые воспрепятствуют ратификации бессмысленного пакта. Процесс же постепенного снижения уровня загрязнений идет и будет идти дальше потому, что, во-первых, он соответствует экономической целесообразности и, во-вторых, следование экологическому императиву становится элементом мироощущения все большее широких кругов общества, прежде всего в странах западного мира.

Обратимся к недавней истории. США, как было показано выше, лидируют по производству вредных отходов. Однако это не означает, что они не добились на протяжении нескольких последних десятилетий очевидного прогресса. При выросшем в 2,5 раза валовом национальном продукте США используют сегодня меньше черных металлов, чем в 1960 г.; с 1980 по 1997 г. потребление нефти и газа в расчете на доллар валового национального продукта упало на 29%, несмотря на то, что за тот же период цены на нефть снизились в три раза; хотя цены на бензин в США оставались почти в три раза более низкими, чем в Европе, в 1973-1986 гг. потребление бензина средним новым американским автомобилем снизилось с 17,8 до 8,7 л на 100 км пробега. Физическая масса (в тоннах) американской экспортной продукции, оценивавшейся в 1 млн. долл. с 1967 по 1988 г. снизилась на 43%, а в течение 90-х годов – еще в два раза. В целом потребности экономики стран-членов Организации экономического сотрудничества и развития в природных ресурсах, рассчитываемые на 100 долл. произведенного национального дохода, должны снизиться с 2000 по 2030 г. почти в десять раз – с 300 до 31 кг. Крупные промышленные компании все чаще отказываются от использования редких и связанных с масштабным вмешательством в природу материалов. Создание корпорацией «Кодак» метода фотографирования без применения серебра резко сократило рынок этого металла; то же самое произошло, когда компания «Форд» объявила о появлении катализаторов на основе заменителя платины, а производители микросхем отказались от использования золотых контактов и проводников. Ограниченные объемом этой статьи, мы не будем приводить аналогичных примеров, касающихся ЕС, но они не менее впечатляющи. Таким образом, развитые страны вполне естественным образом, без всяких международных соглашений и конвенций, ограничивают неэффективное использование природных ресурсов и снижают нагрузку на окружающую среду.

При этом необходимо учитывать, что важнейшим фактором формирования экологичной хозяйственной системы является не столько ограничение использования какого-либо фактора производства или запрет на загрязнение атмосферы, сколько изобретение и применение новых технологий, ибо только они способны создать экономику, которая не будет более угрожать самому существованию биосферы. При рассмотре­нии ситуации в таком контексте нельзя не признать, что США и другие западные страны не антагонисты природоохранного процесса, а по сути единственная сила, способная вывести его из области демагогии в сферу конкретных мер по защите окружающей среды. Поэтому неудача Киотского договора является, на наш взгляд, не просто провалом некоей абстрактной договоренности, а поворотным моментом, показывающим, что соответствовавшая реалиям ХХ века экологическая парадигма уходит вместе с минувшим столетием.

Становление новой экологической парадигмы

Осмысление подготовки и заключения Киотского соглашения, равно как и последовавшего фактического отказа от его соблюдения, приводит нас к двум основным выводам.

Первый касается самого характера проблемы, решению которой было посвящено соглашение в Киото, – проблемы глобального потепления климата. Выход США из Киотского протокола связан, на наш взгляд, не столько с их неспособностью следовать духу и букве соглашения, сколько с тем, что такое следование не рассматривается сегодня как достаточно необходимое. Мнения экспертов об относительной надуманности самой проблемы представляются нам достаточно обоснованными. Для пояснения этой мысли обратимся к аналогии 30-летней давности.

В середине 70-х годов у экологов не было более популярной природоохранной темы для обсуждения, чем проблема исчерпаемости невозобновляемых природных ресурсов. Накануне энер­гетического кризиса 1973 г. считалось, что запасы нефти, газа, а также основных металлов на планете исчерпаются на протяжении ближайшего полувека. Однако этот прогноз не оправдался. Уже к 1987 г. запасы нефти, которые должны были сократиться до 500 млрд. баррелей, «выросли» до 900 млрд.; к тому времени (по сравнению с 1970 г.) запасы газа увеличились с 42,6 до 113,6 млрд. м3, меди — с 279 до 570 млн. т, серебра — с 6,7 до 10,8, а золота – с 31,1 до 47,27 тыс. т. Оценивавшийся экспертами срок исчерпаемости разведанных запасов нефти и газа увеличился с 31 до 41 года, а газа – с 38 до 60 лет. При этом только на территории США к 2010 г. обнаруженные запасы нефти и газа, как предполагается, достигнут уровня, превосходящего уровень 1990 г. на 37% и 41%, соответственно.

Мы полагаем, что сегодня проблема глобального потепления сродни вчерашней проблеме исчерпания природных ресурсов. Сама опасность потепления существует, однако необходимость экстраординарных мер по борьбе с нею совсем не так актуальна, как это обычно представляется. Безусловно, как в 70-е годы привлечение общественного внимания к самой возможности исчерпания природных богатств, так и в 90-е годы акцент на проблеме глобальных климатических изменений способен активизировать поиск альтернатив, однако именно этим и следует ныне ограничиться, не изображая ситуацию излишне драматичной.

Второй вывод связан с необходимостью выработки адекватной новому веку экологической парадигмы. Мы отнюдь не претендуем на решение столь масштабной задачи, однако хотим отметить несколько важных в этом контексте позиций, непосредственно вытекающих из опыта последних лет.

Во-первых, острота экологических проблем совершенно по-разному воспринимается сегодня на постиндустриальном Западе и в третьем мире, и следует отказаться от заблуждения, будто в развитых странах ситуация более драматична. Поэтому фундаментальным императивом любых природоохранных мероприятий должна быть их симметричность. Запад не должен идти на односторонние уступки третьему миру и терять свой экономический динамизм в попытках сократить выбросы углекислоты в то время, когда другие страны наращивают их. Мы не призываем отказаться от переговоров или выставить третьему миру ультиматумы, блокирующие их хозяйственный рост, однако должна наличествовать взаимная ответственность. Например, можно было бы рассмотреть вариант, при котором западные страны обязались бы стабилизировать выбросы, а развивающиеся государства – прекратить уничтожение тропических лесов, способных продуцировать кислород и поглощать углекислый газ. Так или иначе, все природоохранные меры в мировом масштабе должны быть только взаимными, в противном случае их ждет неминуемая неудача. Пример Киотского протокола наглядно свидетельствует об этом.

Во-вторых, крах договоренностей в Киото наряду с успехом ряда иных природоохранных конвенций высвечивает весьма интересный аспект проблемы. Мы имеем в виду явную неготовность современного мирового сообщества к согласованным действиям по проблемам, не имеющим достаточно частного и ограниченного характера. В случае с конвенцией по Антарктике, договором о прекращении охоты на китов или Монреальским протоколом успехов удалось достичь по двум причинам: с одной стороны, эти задачи были относительно частными и не вступали в противоречие с фундаментальными параметрами экономического развития, с другой – мониторинг соблюдения соглашений был достаточно простым, а контроль эффективным. Пытаясь же ограничить выбросы углекислоты, договаривающиеся стороны не принимали во внимание интересов колоссального множества экономических субъектов и почему-то не отдавали себе отчета в том, что властью их наделили народы, имеющие отнюдь не только экологические интересы. Сегодняшняя ситуация показывает, что экологическое сознание в обществе уже поднялось до того уровня, когда люди могут принести существенные экономические интересы в жертву экологическим задачам на локальном, касающемся каждого уровне, и могут поступить так же, если ущемление их несущественных экономических интересов может оздоровить экологическую ситуацию на глобальном уровне, к каждому прямого отношения не имеющем. Предпочесть глобальные экологические цели существенным экономическим интересам пока еще не способно население ни одной страны мира. Из этого следует, что необходимо сохранить, по крайней мере на протяжении ближайших десятилетий, акцент на решении относительно частных проблем, поскольку именно они – уничтожение лесов, ухудшение качества почв, истребление животных, распространение эпидемий и т.д. – представляются сегодня наиболее опасными и при этом для борьбы с ними уже созданы действенные и эффективные механизмы.

В-третьих, сама заложенная в основу Киотского протокола идея о возможности односторонних акций со стороны западного мира была порочной и потому, что даже в случае успеха таковые не изменили бы ситуации. Поясним эту мысль. Сегодня быстро развивающиеся регионы третьего мира – основные ис­точники экологических проблем (так, например, предполагается, что Китай займет лидирующее место по выбросам CO2 и N2O к 2020 г.). Единственное условие снижения их остроты – достижение этими странами более высокого уровня хозяйственного развития, которому присущи как более экологичные технологии, так и новый уровень самосознания населения. Однако в нынешних условиях большая часть товаров и услуг развивающихся государств потребляется в западных странах, от рыночный конъюнктуры в которых полностью зависит экономический рост в третьем мире. Новая волна природоохранных мероприятий на Западе, сокращая доходы его населения, вызовет борьбу за снижение издержек в развивающихся странах, приведет к возрождению самых неэффективных с экологической точки зрения технологий и породит такую дополнительную нагрузку на среду обитания человечества в целом, что никакие усилия Европы и США не смогут компенсировать этого ущерба. Мы полагаем, что сегодня следует всемерно способствовать экономическому росту третьего мира, помогая ему технологическими трансфертами и финансовыми ресурсами, позволяющими улучшить природоохранную ситуацию, а также всеми силами сдерживать неконтролируемое развитие событий в наиболее отсталых регионах; именно на это с гораздо большей эффективностью можно направить средства, которые будут сэкономлены на Западе в условиях отказа от следования Киотскому протоколу.

В заключение хотелось бы отметить еще одно важное обстоятельство, на которое редко обращают должное внимание. В современной экономике национальные государства не играют той роли, которой по традиции еще наделяют их политики. Экология сегодня не противостоит экономике; улучшение ситуации в области охраны окружающей среды возможно только в случае, если таковое будет рассматриваться как экономическая проблема. Между тем основными субъектами хозяйственной жизни являются сегодня крупные корпорации, и компании, действующие в третьем мире, зависят от них намного больше, чем от правительств великих держав. На наш взгляд, стремясь достичь реальных результатов, необходимо создать систему экономических преференций и санкций, применяемых к компаниям и странам, стремящ­имся к выполнению экологических программ или им препятствующим. Введение санкций против Бразилии до тех пор, пока не будет остановлена вырубка амазонских лесов или режима наибольшего благоприятствования для продукции компании «Тойота», ставшей недавно лидером по разработке технологий, позволяющих резко снизить использование топливных ресурсов, – это гораздо более действенные меры, нежели призывы к странам снизить эмиссию вредных газов в атмосферу. Страны не выбрасывают отходы – их выбрасывают люди и промышленные компании, и без переноса главных акцентов на данный уровень успех в масштабной природоохранной деятельности невозможен.

Остается надеяться, что широкая дискуссия по всему кругу вопросов, которых мы коснулись в этой статье, будет способствовать формированию новой экологической концепции, адекватной потребностям нового века.

Журнальные публикации

ЦЕНТР ИССЛЕДОВАНИЙ

ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОГО

ОБЩЕСТВА

Дата: 2002 г.

Издание: Мировая экономика и международные отношения, 2002, № 11, сс. 109-113

Название книги: Стресс глобализации: благородное возмущение и упрямая реальность (Рецензия на книгу Дж. Стиглица "Globalization and Its Discontents")

Автор: В.Л.Иноземцев

Скачать: DOC, PDF

Стресс глобализации: благородное возмущение и упрямая реальность (Рецензия на книгу Дж. Стиглица "Globalization and Its Discontents")

СТРЕСС ГЛОБАЛИЗАЦИИ:

Благородное возмущение

и упрямая реальность

В.Л.Иноземцев

Как и многие книги, написанные на злобу дня, новая работа лауреата Нобелевской премии по экономике за 2001 г. Дж. Стиглица[1] очевидно получит адекватную оценку только тогда, когда проблемы, вызвавшие ее к жизни, станут восприниматься как атрибуты прошлого, пусть и относительно недавнего. Сегодня же, когда актуальность поднятых в книге вопросов очевидна, а общепринятых ответов на их счет еще не сформировалось, не следует удивляться, что выход ее в свет породил неоднозначную реакцию, а некоторые отзывы и рецензии имеют весьма неодобрительный характер.

Острота дискуссий обусловлена тем, что научный авторитет автора и его принадлежность к высшим сферам мировой экономической элиты беспрецедентным образом диссонируют с заявленной им позицией. Стиглиц, автор более 300 работ по экономической теории, ставший профессором Йельского университета в 26 лет и с тер пор занимавший кафедры в Оксфорде, Принстоне и Стэнфорде, руководитель группы экономических советников президента Б.Клинтона и старший вице-президент Всемирного банка[2] – от этого ли человека можно было ожидать столь резких нападок на современные финансовые институты? Именно поэтому его оппоненты допустили резкости, удивившие даже тех, кто прекрасно знаком с ходом и приемами дискуссий, ведущихся в подобных кругах. В свою очередь, это заслонило содержательную сторону книги и заставялет задаться вопросом о том, имеется ли согласованность в действиях наиболее влиятельных экономических агентов современного мира и чем – взвешенным анализом или личными симпатиями – определяются действия их руководителей[3].

Нескрываемое раздражение вызвало у ряда рецензентов то обстоятельство, что Стиглиц, долгие годы проработавший в администрации Б.Клинтона и во Всемирном банке, остро, порой даже уничижительно критикует в своей книге американскую финансовую политику и систему международных финансовых институтов. Так, профессор Калифорнийского университета в Беркли Б.Эйченгрин, один из наиболее авторитетных специалистов в области международной финансовой и денежной политики, начал свою обстоятельную рецензию на книгу с напоминания о том, что «чиновник, публично критикующий политику собственной организации и при этом не подающий в отставку в знак протеста, наносит максимально возможный вред эффективности ее работы,.. порождая сомнения в ее компетентности»[4]. K.Рогофф, руководящий ныне исследовательской деятельностью МВФ, заявил в ходе дискуссии, состоявшейся в июне 2002 г. в Вашингтоне, что работа Стиглица изобилует столь «лживыми выводами и намеками», что это «наводит на мысль, что книгу следовало бы изъять из обращения до тех пор, пока эти клеветнические утверждения не будут в ней исправлены»[5].

Оставляя подобные оценки на совести рецензентов, отметим, со своей стороны, что новый труд Стиг­лица озаглавлен точно так же, как и книга С.Сассен, вышедшая всего четыре года назад и имевшая заметный резонанс[6]. Это удивительно: оба автора работают в Колумбийском университете, и вряд ли Стиг­лиц мог не знать об исследовании своей коллеги.

Чему посвящена рецензируемая книга? С формальной точки зрения –глобализации. Определяя таковую как «все более тесную интеграцию стран и народов, порожденную гигантским снижением издержек транспорта и связи и устранением искусственных препятствий на пути движения товаров, услуг, капитала, знаний и (в меньшей степени) людей через национальные границы» (с. 9), автор не выходит за рамки широко распространенного сегодня подхода. В эти же рамки укладывается и такая характеристика предмета исследования: «Глобализация ослабила чувство изолированности, ощущавшееся в большей части ‘третьего’ мира, и обеспечила многим людям в развивающихся странах знакомство со знаниями, сто лет назад недоступными даже гражданам самых развитых стран» (с. 4), но в то же время она создала и условия, в которых «пропасть между богатыми и бедными расширяется, и даже масса людей, живущих в абсолютной бедности – менее, чем на один доллар в день, – продолжает расти» (с. 24).

Последовательно подчеркивая негативные проявления глобализации, автор концентрирует внимание не столько на объективной ее природе, сколько на необходимости направить этот процесс в управляемое русло: «Если глобализация будет и далее проводиться тем же образом, каким она велась ранее, если мы и впредь будем отказываться делать выводы из собственных ошибок, глобализация не только не сможет способствовать развитию, но будет и далее порождать бедность и нестабильность» (c. 248). Он утверждает: «Проблема заключается не в самой глобализации, а в том, как она управляется» (с. 214); «глобализация, укрепив взаимозависимость народов, усилила потребность в коллективных действиях общемирового масштаба и возвысила значение глобальных общественных благ» (с. 224). При очевидной, на первый взгляд, бесспорности подобных тезисов содержание книги фактически убеждает в невероятной трудности претворения их в жизнь.

Заявленный в книге подход, по сути, предопределяет, что ответственность за негативные проявления глобализации возлагается на институты, воспринимающиеся как движущие ее силы.

Первой мишенью критики Стиглица становится МВФ. Автор утверждает, что в последние годы Фонд полностью отошел от решения тех задач, которые ставились перед ним изначально (см. сс. 12-13); в своей деятельности руководствуется в первую очередь идеологическими и политическими соображениями (см. сс. Х, 166 и др.), оставаясь при этом чрезвычайно закрытой организацией (см. сс. 51-52), не завоевавшей права говорить от имени развивающихся стран, интересам которым он призван служить (см. с. 20). На деле действия МВФ всецело определяются задачами, поставленными перед ним западными финансистами (см. сс. 130, 204, 206), что и обусловливает его неспособность и, более того, нежелание справиться с кризисами в развивающихся странах (см. сс. 15, 44-45, 96-97).

Так оценивается организация, не только расположенная в Вашингтоне на той же 19-й стрит, что и Всемирный банк, но и постоянно координирующая с ним свою деятельность, проводящая совместные годовые собрания, а в глазах общественного мнения нередко отождествляющаяся с ВБ. Как бы предвидя упреки критиков, Стиглиц приводит в книге примеры, показывающие, что он своевременно критиковал некоторые шаги, предпринимавшиеся МВФ. Однако его ссылки на внутренние документы Всемирного Банка или статьи в таких экзотических изданиях, как, например, Zagreb International Review of Economics and Business (см. с. 258, прим. 1 к гл. 5), вряд ли способны остудить пыл негодующих оппонентов.

Вторым объектом критики становится Министерство финансов США. Оно, по мнению автора, подталкивает МВФ к неконструктивной политике (см. сс. 80, 102), будучи слепо привержено идеям экономи­ческого либерализма (см. сс. 63-64); предлагает и благословляет проведение в отношении развивающихся стран мер, применение которых к самим США считает заведомо ошибочным (см. сс. 45, 172-173). Наконец, также действует прежде всего в политических, нежели в каких-либо иных целях (см. с. 169).

Логично предположить, что третьим в этом ряду должен был оказаться Всемирный Банк. Однако Стиглиц делает для него исключение и не выдвигает в его адрес практически никаких обвинений (это, следует заметить справедливости ради, компетентно делают другие авторы, аргументированно предъявляющие Всемирному банку список претензий, как две капли воды похожий на представленный выше[7]). Возвращаясь к реакции экономистов и финансистов на книгу Стиглица, мы хотим поддержать мнение, что С.Фишер и Л.Саммерс, занимавшие в ВБ ту же должность, которая досталась потом Стиглицу, не заслуживают адресованной им критики, поскольку не хуже автора понимали сложности кризисных ситуаций 1997-1998 гг., но, как и он, не видели иных вариантов их разрешения[8]. Характерно, что даже в 2002 г. Стиглиц не предлагает в своей книге сколь-либо завершенной альтернативной программы действий, которая могла бы соперничать с реализованной МВФ пять лет тому назад.

Считая, что неуправляемая глобализация не является благом, как не является таковым и неуправляемое рыночное хозяйство (весьма показательным в этом контексте выглядит не раз приведенное в книге сравнение нынешних потребностей общества в конструктивных идеях с потребностью в кейнсианской теории в годы Великой депрессии – см. сс. 11-16, 249-250), Стиглиц выступает за создание таких международных институтов, которые были бы способны обеспечивать согласование интересов развитых и развивающихся стран, позволяли бы находить менее болезненные и более эффективные пути к достижению глобализацией нового качества.

Подобные цели провозглашают сегодня многие известные политики, экономисты и бизнесмены; намечаемые ими рубежи, однако, не становятся ближе. Тому есть, по-видимому, какие-то глубинные причины, что косвенно подтверждают факты, представленные в рецензируемой книге.

Важнейшим изъяном современной мировой экономики Стиглиц считает роль, которую играют в ней идеологические и политические факторы (см. сс. Х, 166 и др.). Между тем эту роль не следует преувеличивать: если акцентировать внимание исключительно на экономических аспектах проблемы, окажется, что протекционистские действия западных стран, жестко осуждаемые профессором (см. сс. 172-173, 178-179, 251), выглядят вполне обоснованными: требовать от правительств, чтобы они руководствовались экономическими интересами не своих, а чужих стран бессмысленно. Идеологическому и политическому подходам, практикуемым сегодня в международных отношениях, автор противопоставляет весьма абстрактный научный подход (см. сс. Х, 230), единственными четко обозначаемыми преимуществами которого выступают осторожность и непредвзятость. Вряд ли эти преимущества можно признать достаточными, чтобы разглядеть в предлагаемом подходе адекватную альтернативу.

Подводя итоги своих исследований, автор пишет: «Наш мир сложен. Любая социальная группа концентрирует [свое внимание] на тех аспектах реальности, которые в наибольшей мере касаются ее самой… [тогда как] в публичных политических дебатах только немногие отстаивают собственные интересы, предпочитая апеллировать к общему благу» (с. 217). Однако не следует ли предположить, что идеологические и политические аспекты международных отношений выступают определяющими лишь в силу того, что за ними стоят реальные хозяйственные интересы тех или иных стран? Интересы, которые Стиглиц без всяких колебаний признает законными, как только речь заходит о внутреннем развитии этих стран (см. сс. 24-25, 148 и 166). Но если формы современной глобализации обусловлены потребностями бизнеса, как обусловлена ими и внутренняя экономическая политика американской администрации, то имеет место скорее соответствие подходов к внутренней и внешней политике, а не его «отсутствие», вызывающее озабоченность автора.

Как же так?! – удивляется Стиглиц; ведь «правительства могут, и обязаны, не только исправлять ошибки рынка, но и поддерживать социальную справедливость» (с. 218)! Разумеется. Но они призваны (и на деле предпочитают) утверждать социальную справедливость в стране, народ которой доверил им власть, а это требует иногда пренебрежения (если не ущемления) интересами тех государств, которые хотя и выступают частью взаимозависимого глобализирующегося мира, в то же время оказываются непосредственными конкурентами на мировых рынках.

Книга базируется на целом ряде допущений, оторванных от реальности. Посвятивший значительную часть своей академической карьеры разработке концепций экономического развития (developmental economics), Стиглиц считает достаточно успешным ускоренное развитие стран «третьего» мира на основе четко продуманной стратегии. Будучи одним из авторов нашумевшего доклада Всемирного Банка «Восточноазиатское чудо» (1993)[9], он и после кризиса 1997-1998 гг. придерживается мнения, согласно которому «восточноазиатские страны показали, что [быстрое] развитие возможно и что оно может дополняться эгалитаристской политикой, направленной на существенное сокращение бедности»[10]. С такой позиции автор подходит к оценке как хозяйственных успехов этих стран, так и политики международных финансовых институтов.

В данном случае мы сталкиваемся с тем недостатком, который во многих рецензиях на книгу Стиглица назван чрезмерным упрощением (oversimplification) описываемой реальности. Автор рассматривает порой лишь одну из сторон той или иной проблемы. Так, он считает правильными действия тех правительств, которые не идут на поводу у МВФ в вопросах финансовой политики, но оставляет без внимания вопрос о том, верным ли был их предшествующий курс на активные заимствования. Он хвалит китайское руководство за стабильность реформ и критикует российское за допущенные анархию и безответственность, не принимая во внимание совершенно различных политических обстоятельств, в которых осуществлялись реформы в КНР и России. Он призывает руководство пораженных кризисом государств не прислушиваться к МВФ, если предлагаются меры, не используемые в индустриально развитых странах, как бы забывая, что многие традиционные для западных экономик пути выхода из кризиса не могут быть реализованы в условиях обычного для «третьего» мира отсутствия соответствующей инфраструктуры[11]. Стиглиц не дает анализа всей программы антиглобалистских сил, но хвалит за ее отдельные пункты. Oн выступает за повышение роли государства, лишь вскользь отмечая, что именно власти способны наиболее масштабным образом попирать интересы как иностранных инвесторов, так и собственных сограждан.

Оценке событий, связанных сначала с азиатским, а затем и российским финансовыми кризисами, посвящена почти половина книги. Касаясь механизмов докризисного развития и действий правительств развивающихся стран в условиях финансовой нестабильности, автор старается последовательно защищать их перед лицом международных финансовых организаций. Так, в книге обстоятельно обосновывается значение стабильности развития азиатских хозяйственных систем, дана развернутая критика поспешной при­ватизации (см. сс. 56-57); воздается должное самостоятельной и продуманной промышленной политике пра­вительств КНР и Малайзии (см. сс. 66-67, 124); всесторонне описаны достижения азиатских государств за последние десятилетия. В то же время одной из главных причин азиатского кризиса представлено воз­действие международного капитала на финансы этих стран и их экономику в целом. По Стиглицу, именно усилиями западных банков, устремившихся в Азию после либерализации экономик региона во второй половине 80-х годов, и был раздут тот «мыльный пузырь», который лопнул в 1997 г. Рассматривая с этих позиций ход кризиса (см. сс. 94-96), автор упускает из вида важные детали, технологическую и экспортную зависимость азиатских стран от западного мира, недостаточную емкость их внутреннего рынка и относительно низкую экономическую эффективность многих отраслей национальной промышленности[12].

«Восточноазиатский кризис являлся, в первую очередь и в определяющей степени, финансовым кризисом, и должен был преодолеваться именно как таковой» (с. 113) – утверждает он. Но даже если согласиться с этим мнением, предлагаемые решения выглядят далеко не бесспорными. Стиглиц выступает за использование мер государственной поддержки экономики и ограничение свободы иностранного капитала; подчеркивает, что наименьшие потери в ходе кризиса понесли Южная Корея, отказавшаяся следовать многим рекомендациям Международного валютного фонда (см. с. 117), Малайзия, сумевшая ввести строгий контроль за экспортом капиталов (см. сс. 122-125), а также КНР, не испытывающая зависимости от западной помощи (см. сс. 125-126). В рамках этой логики утверждается, что рецепты международных финансовых институтов, требовавших отказа от монополизированного характера восточноазиатских экономик, искоренения процветавшей коррупции и банкротства несостоятельных банков, были вредны, поскольку ужесточение финансовой политики в условиях рецессии делало эффективную реструктуризацию практически невозможной (см. сс. 104-106, 111, 117-119). «Можно лишь согласиться с распространившимся в большинстве государств ‘третьего’ мира представлением о том, что МВФ стал частью проблем развивающихся стран, вместо того, чтобы быть средством их решения», – пишет Стиглиц (с. 97).

На наш взгляд, более убедителен уже упоминавшийся Эйченгрин, считающий, что «отказ от повышения процентных ставок [в условиях азиатского кризиса] способен был привести к дальнейшему обесценению национальных валют, порождающему еще бoльшие проблемы для банков и компаний, отягощенных номинированными в долларах кредитами»[13]. Именно это, по сути дела, произошло недавно в Аргентине. Можно добавить (этого напрямую не скажут ни Стиглиц, ни Эйченгрин), что и сами негативные последствия, каковые могли иметь (и имели) действия МВФ для восточноазиатских экономик, в известной мере соответствовали американским экономическим и геополитическим интересам, и с этой точки зрения они могут вызывать не только возмущение (см. сс. 111, 117), но и скрытое или явное одобрение.

Анализируя положение дел в России, автор более жестко оценивает действия правительства, которое, в отличие от руководства азиатских стран, «раздавало наиболее ценные государственные активы, будучи при этом неспособно выплачивать пенсии старикам и пособия нуждающимся» (с. 145). Справедливо полагая, что российские проблемы были в первую очередь обусловлены ошибками в приватизации и промышленной политике, коррупцией и некомпетентностью (см. с. 168), он резко критикует МВФ за то, что, движимый политическими мотивами, Фонд продолжал поддерживать Россию и предоставлять ей дополнительные кредиты: «В то время как небольшим и не имевшим стратегического значения странам, таким, как Кения, было отказано в кредитах по причине распространенности в них коррупции, Россия, отличавшаяся еще бoльшим уровнем коррумпированности, получала все новые и новые ссуды» (р. 148). При этом МВФ не упускал возможности нажиться на кризисе. Например, российскому правительству советовали увеличивать заимствования в долларах, что сводило на нет потенциально позитивные последствия девальвации (см. сс. 147-148). Западные страны в целом ограничивали и ограничивают доступ российских товаров на свои рынки, хотя применение к России антидемпинговых мер было лишено серьезных оснований (см. сс. 172-174, 176).

Таким образом, сколь бы разными ни казались финансовые кризисы в Азии и России, их объединяют крайне непрофессиональные действия международных финансовых организаций и неблаговидная роль МВФ, полагает Стиглиц. Автор не одинок в этом мнении. Сегодня не только сторонники реформирования международной финансовой архитектуры (такие как Дж.Сорос), но и известные своим консерватизмом политики (например, Г.Киссинджер) практически в один голос заявляют, что кризисы 1997-1998 гг. «наказали нерасчетливых заемщиков куда более жестоко, чем ошибшихся кредиторов»[14]. В данном контексте реформа существующих международных финансовых институтов рассматривается как насущное требование, без реализации которого нельзя найти путей к более справедливой глобализации.

Подобная позиция представляется нам по меньшей мере наивной. Ее сторонники исходят из того, что МВФ «вырос из осознания необходимости коллективных действий на глобальном уровне, предпринимаемых ради поддержания экономической стабильности, как и ООН возникла вследствие осознания необходимости подобных же действий, предпринимаемых ради поддержания стабильности политической» (с. 12, 223). Но это не вполне корректное сравнение. Во-первых, ООН отражала биполярную структуру тогдашнего мира, в то время как МВФ создавался как клуб экономически развитых западных стран. Во-вторых, стремление ко всеобщему миру гораздо больше объединяет различные государства, чем достижение единых экономических целей, как правило, намного более сложно сочетающихся между собой. Поэтому, когда Стиглиц отмечает, что современная глобализация сохраняет пережитки экономического колониализма (см. сс. 24-25), а МВФ ведет себя как управляющая периферийными территориями метрополия (см. сс. 40-41), с ним нельзя не согласиться. Проблема, однако, заключается скорее в том, что не существует объективных оснований, способных заставить международные финансовые организации вести себя как-то иначе.

Сторонники «глобализации с человеческим лицом» исходят из необходимости (и возможности) распространения на весь мир западных демократических принципов (см. сс. 247-249). Желательность такого сценария не вызывает сомнений; возможности же его реализации остаются минимальными. Либеральное гражданское общество основано на двух принципах: признании равенства граждан и делеги­ровании ими части своих прав и полномочий представителям центральной власти. Ни МВФ, ни ООН не являются прообразами мирового правительства, и непонятно, почему «излишнее» влияние США на решения МВФ вызывает у автора возмущение (см. с. 130), а имеющееся у США право вето в ООН – нет. Единственная возможность создания международных институтов, способных управлять процессами глобализации, связана, на наш взгляд, с формированием наднациональных структур, в ведение которых передается часть суверенных прав национальных государств. Единственным примером успешной попытки создания и расширения зоны такой управляемой (но неизбежно ограниченной) глобализации (ее в последние годы иногда называют «глокализацией») является ЕС. Однако даже беглый взгляд на масштабы общеевропейских институтов показывает, что о формировании подобной системы во всемирном масштабе в нынешних условиях не приходится и мечтать.

Конец ХХ в. ознаменовался быстрым экономическим прогрессом, сделавшим мир более взаимозависимым, но в то же время и более разнородным. Взаимозависимость требует бoльшей стабильности; разнородность, напротив, препятствует ей. Но желая стабильности, не следует обманывать себя ее достижимостью. Если политические интересы отдельных стран еще могут быть упорядочены и субординированы, то структурирование в глобальном масштабе экономических интересов правительств, корпораций и граждан крайне маловероятно. Самые искренние намерения создать демократические политические структуры для управления мировыми экономическими процессами вряд ли имеют сегодня шанс реализоваться на практике. История свидетельствует, что на рубеже каждого из последних столетий вновь и вновь возникала эйфория увлеченности проектами совершенного социального порядка, затухавшая с наступлением нового века. Однако вне зависимости от этих приливов и отливов в настроениях общества следует помнить, что достижению желаемого всегда в наибольшей степени способствует правильное определение пределов возможного.

[1] Stiglitz J.E. Globalization and Its Discontents, New York: W.W.Norton & Co., 2002. ХXII + 282 p.

[2] Подробнее о жизни и мировоззрении Дж.Стиглица, а также об объяснении им своей нынешней позиции см.: Smith J.L. ‘A Beatiful Mind at the Barricades’ in Financial Times, 2002, July 13/14; Weekend FT, p. III.

[3] См.: Crooks E. ‘The Odd Couple of Global Finance’ in Financial Times, 2002, July 6/7, p. 7.

[4] Eichengreen B. ‘The Globalization Wars: An Economist Reports From the Front Lines’ in Foreign Affairs, vol. 81, No 4, July/August 2002, p. 159.

[5] Цит. по: Crooks E. ‘Top Economists Engage in Bickering’ in Financial Times, 2002, July 3, p. 7; полный текст выступления см. на www.imf.org/external/np/vc/2002/070202.htm.

[6] См.: Sassen S. Globalization and Its Discontents, N. Y., 1998.

[7] См., например, весьма обстоятельное исследование К.Коффилд: Caufield C. Masters of Illusion: The World Bank and the Poverty of Nations, L., 1997

[8] См.: Easterly W. ‘A Grand Tour of Crises’ in Financial Times, 2002, June 3, p. 13.

[9] См.: The East Asian Miracle. Economic Growth and Public Policy, A World Bank Policy Research Report, Oxford, Wash., 1993.

[10] Stiglitz J.E. ‘From Miracle to Crisis to Recovery’ in Stiglitz J.E., Yusuf Sh. (eds.) Rethinking the East Asian Miracle, N. Y., Oxford, 2001, p. 521.

[11] Подробнее см.: Wolf M. ‘Self-Satisfied, Simplistic, Cogent’ in Financial Times, 2002, July 10, p. 13.

[12] Подробнее см.: Иноземцев В.Л. Пределы «догоняющего» развития, М., 2000, сс. 94-119.

[13] Eichengreen B. The Globalization Wars, p. 161.

[14] Kissinger H.A. Does America Need a Foreign Policy? Toward a Diplomacy for the 21st Century, N. Y., L., 2001, p. 222 (см.: Киссинджер Г. Нужна ли Америке внешняя политика? / Перевод с английского под ред. В.Л.Иноземцева, Москва, 2002); см. также: Soros G. George Soros on Globalization, Oxford, 2002, pp. 114-115.

Журнальные публикации

Дата: 2001 г.

Издание: Финансист, № 7 (219), 2001. С. 39–42

Название книги: Соединенные Штаты и Европейский Союз: глобальное соперничество в эпоху глобализации

Автор: Иноземцев В.Л., Кузнецова Е.С.

Скачать: DOC, PDF

Соединенные Штаты и Европейский Союз: глобальное соперничество в эпоху глобализации

Иноземцев В.Л., Кузнецова Е.С. Соединенные Штаты и Европейский Союз: глобальное соперничество в эпоху глобализации // Финансист, № 7 (219), 2001. С. 39–42

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ И ЕВРОПЕЙСКИЙ СОЮЗ:

ГЛОБАЛЬНОЕ СОПЕРНИЧЕСТВО В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Владислав Иноземцев, Екатерина Кузнецова*

* - В. Иноземцев, директор Центра исследований постиндустриального общества, заместитель главного редактора журнала "Свободная мысль", д.э.н

Е. Кузнецова, Московский государственный лингвистический университет.

Десятилетия "холодной войны" выработали у политологов привычку рассматривать современный мир разделенным на западный и восточный блоки; экономистов же интересовали в те годы перспективы конкуренции между США и их азиатскими соперниками - Японией и новыми индустриальными странами. В этих условиях казался лишенным актуальности вопрос о возможных противоречиях между Соединенными Штатами и Западной Европой - двумя регионами, в равной мере приверженными идеалам демократии, союзниками по НАТО и партнерами по ОЭСР и ОБСЕ. В 70-е и 80-е годы большинству аналитиков едва ли представлялось возможным обретение статуса мирового экономического лидера союзом европейских государств, сдававших свои хозяйственные позиции одну за другой. Но распался коммунистический блок, потрясения конца 90-х годов показали иллюзорность экономических успехов азиатских стран, и сегодня, как и в начале XX века, Европа и США вновь оказались двумя мировыми лидерами, причем перспективы соперничества между ними отнюдь не маловероятны.

В пределах этой статьи мы хотели бы привлечь внимание читателя к некоторым важным отличиям в характере экономического, социального, политического и культурного прогресса этих двух лидеров. Анализ подобных отличий дает, на наш взгляд, многие основания полагать, что в наступившем столетии их неагрeссивное противостояние может стать одним из решающих факторов мирового развития.

Начнем, уважая специфику журнала, с экономических аспектов проблемы, но сразу же отметим, что в современном мире количественные показатели стремительно теряют свою прежнюю - определяющую - роль. Тем не менее и с точки зрения этих показателей хозяйственное развитие США и ЕС в послевоенный период слишком часто и столь же безосновательно представлялось в одном и том же свете: аналитики и эксперты рассуждали обычно о стремительно набирающих хозяйственный вес США и медленно развивающейся Европе. Но экономическая статистика свидетельствует, что с 1950 по 1975 г. темпы роста валового национального продукта в европейских странах были выше, чем в Америке: в среднем 4,9% в год против 4,4%; в последующий период, с 1974 по 1992 г., когда произошло общее снижение динамизма западных экономик, это преимущество стало еще более явным: 2,8% в год против 1,9%. Соединенные Штаты действительно лидировали на протяжении последних пяти лет, но есть основания ожидать, что по итогам текущего года страны Европейского Союза покажут лучшие, нежели США, результаты. На протяжении послевоенных десятилетий государства ЕС успешно сокращали возникшее в первой половине XX века отставание от США в области эффективности производства: в Италии показатель производительности с 1950 по 1996 г. вырос по отношению к американскому с 34 до 85%, в Германии - с 35 до 95%, а во Франции - с 56 до 102% (напомним, что в Японии соответствующий показатель составлял в 1997 г. всего 53% от американского). Как следствие, к концу 90-х годов Европейский Союз достиг паритета с США по размерам ВНП - 8,74 трлн. долл. (вместе со странами, вступающими в ЕС в 2002 г.) против 8,51 трлн. долл. в США. В последние годы становится очевидным несомненно более активное международное позиционирование европейских компаний: страны ЕС в совокупности обеспечивают сегодня 39,9% мирового экспорта (США - около 16,5%), а их компании осуществляют на 26% больше прямых иностранных инвестиций, чем американские. В 1998-2000 гг. 14 из 20 крупнейших поглощений транснациональных корпораций были инициированы европейцами, причем в 9 случаях объектом покупки выступали американские компании. Покупка корпорацией Daimler автомобильного гиганта Chrysler, череда поглощений европейскими банками американских финансовых институтов, нынешние переговоры о приобретении концерном Vivendi Universal компании Lucent - все эти штрихи лишь дополняют общую картину уверенного выдвижения европейской экономики на лидирующие позиции в мире1.

Вместе с тем экономические успехи Европы имеют и важные качественные отличия по сравнению с США. Хотя в Соединенных Штатах почти 45% ВНП создается в сфере научных исследований и образования, в здравоохранении и производстве информационных продуктов (и это является одним из важных оснований, чтобы рассматривать их как мощную постиндустриальную державу), система мотивов деятельности американцев, занятых в этих областях производства, не претерпела каких-либо радикальных трансформаций, соответствующих новой фазе хозяйственного прогресса. Постиндустриализм Соединенных Штатов в значительной мере базируется на индустриальных методах массового производства, приспособленных для нужд информационных отраслей. При этом основная масса работников и предпринимателей остается мотивирована вполне экономическим, утилитарным образом. В Европе же складывается более совершенный, неиндустриальный тип хозяйствования, в котором все более важное место занимают отрасли, ориентированные на творческую деятельность как в производстве, так и в потреблении, на поддержание и развитие культурных традиций. В современной Европе более интенсивно, чем в США, кристаллизуются базовые элементы неэкономической мотивации, определяющие перспективы формирования подлинно постиндустриальной социальной структуры. Именно этим, а не одними лишь экономическими трудностями, объясняется тот факт, что в течение года "среднестатистический" европеец проводит на рабочем месте на 22% меньше времени, чем "среднестатистический" американец, а также и то, что безработица в ЕС достигает 8,0-8,5% при 4,3% в США. Ниже мы вернемся к теме отличий в американской и европейской культурной традиции.

Сравнение перспектив сотрудничества/соперничества ЕС и США было бы явно неполным, если бы мы не обратили внимание на различия в тенденциях социального развития. Возьмем, например, проблемы имущественного неравенства и этнической сегментации общества.

Как известно, в постиндустриальных странах тенденция к нарастанию имущественного неравенства обусловлена, с одной стороны, увеличением разрыва в оплате труда основной массы персонала и руководителей компаний и, с другой, резкой дифференциацией доходов в зависимости от уровня образованности и квалификации работников. В США, где по каналам государственного бюджета перераспределяется около 20% ВНП, эта проблема стоит особенно остро. Если в 1980 г. управляющий одной из 1000 крупнейших компаний получал заработную плату в среднем в 50 раз большую, чем средний работник, то в 1990 г. этот показатель вырос до 80 раз, а по итогам 1999 г. достиг 483 (!) раз2. В конце 90-х годов 1% самых богатых американских семей владел 42% национального достояния. При этом, начиная с середины 70-х годов, в США отмечена стагнация и даже снижение доходов лиц со средним и неполным средним образованием (в среднем на 14% за 1973-1997 гг.). В то же время за этот период доходы выпускников вузов выросли почти вдвое, а обладателей докторской степени - в 2,5 раза. Сегодня уже нельзя закрывать глаза на то, что в США формируются две новые социальные группы: высший класс, который западные аналитики характеризует как knowledge-class, и отчужденный, underclass, пополняющийся работниками, вытесняемыми из сферы высокотехнологичных производств и теряющими возможность улучшения своего материального положения (по состоянию на 1997 г. доля беднейших 20% американских семей в национальном богатстве не превышала 3,7-3,9%). Около 19% работающих американцев получали доходы, не превышающие официального прожиточного минимума. В странах ЕС ситуация представляется гораздо более сбалансированной. Активное вмешательство государства в экономическую жизнь (а в девяти ведущих странах ЕС доля средств, перераспределяемых через бюджетные каналы, выросла с 30,7% в 1960 г. до 50,6% в 1990 г. и продолжает увеличиваться) позволяет противостоять негативным тенденциям: если в США разрыв в показателях безработицы среди лиц, имеющих среднее и высшее образование, составлял в 1998-1999 гг. 4 раза, то во Франции он не превышал 2 раз, в Германии - 1,8 раза, а в Италии и вовсе отсутствовал. 1% наиболее состоятельных европейских семей владеет не более чем 29% национального богатства. Средняя заработная плата в промышленном секторе Германии, главной европейской экономики, почти вдвое превосходит американскую (31,87 долл./час против 17,74 долл./час). Социальные гарантии в большинстве европейских стран также намного совершеннее американских. Перспектива резкого классового противостояния гораздо меньше угрожает ЕС, чем Соединенным Штатам3.

Не менее остро стоят вопросы сегментации общества на основе расовых и этнических признаков. В настоящее время США сталкиваются с серьезной проблемой образования замкнутых этнических сообществ на западе и юге страны. На протяжении 90-х годов доля белого населения снизилась в Соединенных Штатах с 76 до 69%, а более чем в 90 графствах большинство составляют выходцы из Азии и Латинской Америки (в графстве Старр [шт. Техас] латиноамериканское население достигает 98%, в графстве Джефферсон [шт. Миссури] негритянское население составляет 86%, а в графстве Калавао [шт. Гавайи] выходцами из Азии представлено 66% населения)4. Сегодня более 80% иммигрантов имеют латиноамериканское или азиатское происхождение, причем параметры их образования в 4 раза уступают среднеамериканским. В странах ЕС масштабы иммиграции не так велики, причем значительная часть иммигрантов поступает из восточноевропейских государств, которые вскоре могут войти в состав Союза. Переселенцы, прибывающие в европейские страны, весьма активно интегрируются в социальную структуру и, как правило, не образуют столь сплоченных групп, как в США. В то же время процесс европейской интеграции пребывает в таком состоянии, когда далеко еще от завершения формирование новой общеевропейской идентичности, и в этом контексте проблемы, связанные с иммиграцией, вряд ли способны приобрести такую остроту, как в США.

Весьма существенны преимущества Европы и в сфере политики. На протяжении последних десятилетий США являются наиболее мощной в военном отношении мировой державой, они несут около 62% всех оборонных расходов стран-членов НАТО, а поддержание своих геополитических интересов за пределами "зоны ответственности НАТО" обходится США более чем в 70 млрд. долл. ежегодно. Однако эффективность этих усилий далеко не очевидна. Упорные претензии США на то, что они являются "единственной страной, способной поддерживать справедливость в отношениях между государствами и народами, действуя при этом не в соответствии со своими узконациональными интересами, но во имя международного права"5, все менее признаются в мире, наблюдающем, как США подвергают ревизии международные договоренности о контроле над вооружениями, выходят из соглашений по защите окружающей среды и откатываются на восьмое место по масштабам помощи странам "третьего мира", в то время как на первое место выходит Франция.

То позиционирование Соединенных Штатов в мире, которое было ее гигантским преимуществом в XX веке, становится теперь их важнейшей геополитической проблемой. США весьма зависимы от поставок энергоресурсов с Ближнего Востока, от развития ситуации в Азии и от размеров своего экспорта в Латинскую Америку. Они вынуждены вмешиваться в разного рода кризисы во всех регионах мира, но при этом не имеют никакого политического контроля над теми суверенными государствами, решению проблем которых пытаются способствовать. США, как мы уже показали, открыты проникновению иммигрантов из Южной Азии и Карибского бассейна - наименее развитых регионов мира. Их интеграционные попытки в рамках NAFTA не имеют под собой прочного экономического основания. Напротив, Европа представляется сегодня наиболее удачно позиционированным регионом мира. С началом демократических преобразований в Восточной Европе и странах СНГ Европейский Союз получил доступ к гигантским людским ресурсам, природным богатствам России и Центральной Азии. Европу, в отличие от США, не считает враждебной себе большинство азиатских и африканских государств. Экономическое влияние ЕС в Латинской Америке также не менее значительно, чем американское. При этом феномен европейской интеграции представляет собой единственную удачную попытку "цивилизованной колонизации" - фактического обмена возможностей экономического развития на суверенитет, делегируемый единым европейским институтам. Это остается для США недостижимым в сколь-либо прогнозируемой перспективе.

Однако особое значение для определения мирового лидера XXI века будет иметь, и мы в этом убеждены, культурный аспект. Обращаясь к этой стороне проблемы, мы взяли бы на себя смелость утверждать, что американская культурная парадигма, вообще говоря, базируется на критериях "уровня жизни". Эта традиция берет свое начало в фордистско-тейлористской системе стандартизированного массового производства и "обслуживает" общество массового потребления. Для европейской системы культурных ценностей важнее оказываются критерии "качества жизни". Эта система сориентирована на общество "leisure", ей присуща исключительно высокая символическая ценность производимых в Европе товаров и услуг. Масштабная экспансия американской культуры в последние десятилетия не затронула Европу настолько глубоко, чтобы существенным образом изменить структуру потребления или ценностные установки самого общества. Непрерывающиеся культурные традиции, которые идут из глубины тысячелетий, обусловливают яркую самобытность континента. Более того, европейцам удалось превратить свое культурное наследие в экономический ресурс и поставить тем самым на прочную основу формирование единого культурно-политического пространства, в котором преодолеваются стереотипы стандартизированного общества, а уникальное культурное многообразие европейских народов конвертируется в единую политику.

Сегодня взору внимательного наблюдателя открывается сложный и противоречивый процесс. Победив в рискованной борьбе с коммунизмом, доказав свои хозяйственные преимущества в конкуренции с азиатскими экономиками, обнаружив в интеллектуальном и культурном потенциале своих граждан источник бесконечного прогресса, западный мир находится на перепутье, стоит перед выбором между американской, постиндустриальной, и европейской, неиндустриальной, парадигмами развития. Мы полагаем, что приведенные выше аргументы говорят в пользу вывода, сделанного Дж. Монтезимоло, который писал в прошлом году, что "на протяжении ближайших двух десятилетий "центр тяжести" мировой экономики сместится из Северной Америки и вернется туда, где он и зародился - в Европу6. Нельзя не отметить, что такой прогноз весьма оптимистичен и для России, которая, по нашему убеждению, обречена быть единой, демократической, европейской державой.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Подробнее см.: Иноземцев В.Л., Кузнецова Е.С. К социодинамике хозяйственных систем. Эскиз экономической истории XX века // Свободная мысль-XXI. 2001. № 1. С. 14-36.

2 См.: The Economist. 2001. May 5. Survey "Global Equity Markets". P. 35.

3 Подробнее см.: Иноземцев В.Л. Расколотая цивилизация. "Academia" - Наука, М., 1998. С. 495-540; Иноземцев В. Классовый аспект бедности в постиндустриальных обществах // Социологические исследования. 2000. № 8. С. 18-27.

4 См.: Newsweek. 2001. April 6. Р. 4.

5 Hardt M., Negri A. Empire. Harvard University Press, Cambridge (Ma.) - London. 2000. P. 180.

6 Montezemolo G. Europe Incorporated. The New Challenge. John Wiley & Sons., Ltd., Chichester-New York, 2000. P. 4.

Журнальные публикации

Дата: 2001 г.

Издание: Международный общественный Фонд социально-экономических и политологических исследований (Горбачев-Фонд), 2001. С. 61-69

Название книги: ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ПРОЕКТ "РОССИЯ В ФОРМУЛИРУЮЩЕЙСЯ ГЛОБАЛЬНОЙ СИСТЕМЕ". Миропорядок XXI века: ноосфера или зоосфера?

Автор: Иноземцев В.Л.

Скачать: DOC, PDF

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ПРОЕКТ "РОССИЯ В ФОРМУЛИРУЮЩЕЙСЯ ГЛОБАЛЬНОЙ СИСТЕМЕ". Миропорядок XXI века: ноосфера или зоосфера?

Иноземцев В.Л. ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ПРОЕКТ "РОССИЯ В ФОРМУЛИРУЮЩЕЙСЯ ГЛОБАЛЬНОЙ СИСТЕМЕ". Миропорядок XXI века: ноосфера или зоосфера? // Международный общественный Фонд социально-экономических и политологических исследований (Горбачев-Фонд), 2001. С. 61-69

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ПРОЕКТ "РОССИЯ В ФОРМУЛИРУЮЩЕЙСЯ ГЛОБАЛЬНОЙ СИСТЕМЕ"

Миропорядок XXI века: ноосфера или зоосфера?

Иноземцев В.Л. Предварительно хотел бы отметить, что когда мы говорим о перспективах человечества, о зоосфере или ноосфере, то и в том и в другом варианте ответа присутствует некоторая доля условности. Потому что, как показал академик Капица, человек всегда был социальным существом. Но, на мой взгляд, преждевременно было бы говорить сегодня о том, что человек переходит в царство разума. Мне кажется, что и сегодня, и достаточно еще долго человек будет существовать в пределах социальной формы развития, поскольку хозяйственные, экономические проблемы еще долго будут доминировать над его сознанием, над его действиями. Но перспектива создания ноосферы весьма актуальна. Один из известных французских социологов середины века говорил, что человек возникает в низших биологических формах материи, переживает социальную форму и устремлен к высшим, духовным формам движения.

Но так или иначе, когда мы говорим о ноосфере, нужно иметь в виду, что в реальную плоскость этот вопрос переместится, когда человек будет способен перейти к духовным формам самовыражения как основным. В настоящее время такая точка зрения была бы преждевременной. И мне кажется, что в целом социальные формы развития еще долго будут сохранять актуальность.

Что касается заданных вопросов, они интересны, будоражат мысль. Может быть, они сформулированы слишком вызывающе, но в целом порождают желание подискутировать.

Что касается либерализма, то вопрос очень своевременен. На мой взгляд, сегодня не следует говорить о закате либерализма. Российские реформы последних лет породили в нашей интеллектуальной среде, у наших политологов специфическое понимание либерализма, когда во главу угла ставятся законы рынка, абсолютизируются чисто рыночные отношения, коммерциализация всех сторон жизни. В действительности это не совсем так.

Либеральная теория - это, в первую очередь, не экономическая, а политическая концепция, появившаяся в ХVIII веке в первую очередь в Европе. Эта концепция основана на приоритете прав личности над правами групп, на необходимости соблюдения прав человека, на приоритете закона, на правовом государстве и, в конечном счете, на демократии. Я специально поставил эти позиции в таком ряду, потому что демократия в данном контексте скорее вытекает из прав человека и правового государства, чем предшествует им. И в этом отношении либерализм имеет хорошие перспективы.

В то же время следует иметь в виду, что очень многое из того, что сегодня мы понимаем под либерализмом, в действительности является пародией на него. И современные европейские и американские специалисты по политическим и социальным проблемам высказывают в последнее время озабоченность тем, что США, считающиеся лидером вестернизации, лидером глобализации, отходят от либерализма. Там серьезно сокращается влияние северо-восточной элиты с ее глубокими либеральными корнями, и усиливается влияние Юга, Тихоокеанского побережья, где доминируют упоенность успехами последнего времени и представления о вседозволенности. Это, мягко говоря, имеет мало общего с либерализмом.

В определенной мере Соединенные Штаты утрачивают моральное право проповедовать либеральные ценности во всем мире. Потому что они действуют в последние годы преимущественно силовыми методами.

Сегодня мы уже слышали о ненависти, которую вызывают Соединенные Штаты во всем мире, о потенциале противоречий. Можно, как я полагаю, уверенно утверждать, что сохранение либеральной идеи в значительной мере связано сейчас с развитием и укреплением потенциала Европейского Союза, единственной, пожалуй, цивилизовано глобализирующейся общности, с естественным расширением Европейского Союза и созданием в масштабах континента демократической системы сдержек и противовесов. Поэтому, как мне кажется, в XXI веке США, скорее, утратят роль культурного и политического центра мира, чем усилят ее.

Хочу повторить, что либерализм в его классических формах, какими они зародились в Европе, имеет хорошие перспективы. Он не вступает в противоречия с государственным регулированием экономики, с правовым, демократическим государством. И, скорее всего, эта модель в XXI веке не будет иметь таких серьезных конкурентов, которые могли бы занять ее место.

Теперь о проблемах национализма и связанного с ними мирового неравенства. Это весьма интересный вопрос. На мой взгляд, говоря о национализме, мы слишком серьезно акцентируем на нем внимание в первую очередь потому, что в России, где мы живем, проблемы национализма, проблемы центробежных тенденций в последние десятилетия были очень актуальны, и сегодня они все еще болезненны и проявляются в острой форме.

Как мне кажется, проблемы национализма следует рассматривать с двух сторон. Вновь обращаясь к Европе, мы видим ее преимущества. Она очень тонко, очень сбалансированно решает свои внутренние национальные проблемы. По крайней мере, они находятся под достаточно действенным контролем. В то же время мы видим США, которые сползают к мультикультурализму и имеют шансы стать в XXI веке страной, разрывающейся между Азией и тихоокеанским побережьем, латиноамериканским югом и англосаксонской группой штатов на Северо-Востоке.

Однако в любом случае развитые страны имеют серьезный арсенал методов противодействия национализму и этническим конфликтам. Важнейшей проблемой XXI века будет, скорее, проблема сдерживания центробежных тенденций в самом развитом мире, его замыкания по отношению к остальному человечеству.

Что же касается исламского фундаментализма и национализма на периферии, то, безусловно, эти проблемы волнуют многих. Все мы помним реакцию на разрушение талибами буддийских статуй. Но так или иначе, эти проблемы настолько локализованы, что воспринимать их как серьезную угрозу западному миру в контексте столкновения цивилизаций я бы не стал. Мне кажется, что здесь гораздо больше психологического давления на лидеров западных стран, чем реальной опасности.

Говоря о религиозном самосознании, я бы обозначил эту проблему как часть вопроса о национализме. На мой взгляд, в западном мире проблемы религиозного самосознания, взаимоотношений науки и религии получили столь цивилизованное разрешение, что опасаться доминирования каких-то религиозных течений на Западе не представляется необходимым. Безусловно, в той же мере, в какой всех волнует разрушение буддийских статуй в Афганистане, в Западной Европе и в США общественность задевают случаи самосожжения сектантов и т. д. Но все же подобные явления не имеют массового характера. Наоборот, в обществах, которые познали лишь некоторые элементы свободы, в том числе в российском обществе, опасность религиозного фундаментализма, включая, как ни странно, христианский, набравший определенную силу и "разогреваемый" в том числе и государственной политикой, выступает гораздо острее, чем в Западной Европе и в Соединенных Штатах. Я глубоко уважаю нашего Патриарха, но на черном БМВ с перекрытием московских улиц к Богу не ездят. Конечно, прямые сопоставления недопустимы. Но развитие православной теории государственной мощи в России является опасной тенденцией, может быть, не менее опасной, чем фундаментализм.

Мы услышали прекрасное выступление по поводу демографического взрыва. Этот вопрос очень интересен в двух отношениях. Демографический взрыв долго и упорно рассматривался как обоснование неких глобальных явлений, связанных с неравенством доходов, бедностью "третьего мира", глубокого юга и т. д. Такое видение проблемы действительно в чем-то отражает вызовы XXI столетия. Но в рамках нашей конференции, как я понял, Георгий Хосроевич попытался связать демографические проблемы с опасностью деградации культуры. Эти вопросы, конечно, связаны, но говорить о деградации мы должны, скорее всего, там, где эта культура когда-то присутствовала. То есть вряд ли можно говорить о серьезной деградации культурного наследия в Африке или Юго-Восточной Азии. По-видимому, надо говорить именно о деградации культуры в развитых странах - Западной Европе и США. Безусловно, процесс этот идет. И правильно говорилось, что в современном мире мало уникальных, выдающихся писателей, философов, деятелей искусства. Но дело и в том, что в западных обществах существует социальный слой, в который не проникают элементы культуры, культурные традиции. В этом отношении, как представляется, актуальна не столько борьба за повышение культурного уровня, за восстановление культуры на периферии, сколько борьба с явно антикультурными проявлениями в самих развитых странах. Здесь таятся серьезные угрозы: формируется слой людей, которые фактически не включены в материальное производство, в создание и квалифицированное потребление информационных благ. Этот слой людей, который обычно называют низшим классом, не приобщен к системе либеральных ценностей и агрессивен. Несмотря на актуальность данной проблемы для сегодняшнего Запада, ее не так часто рассматривают и анализируют.

В этой связи хотел бы сказать, что роль информации и новых культурных, или якобы культурных, форм, которые обычно критикуют, может быть в какой-то мере позитивной. Потому что это, возможно, есть некая форма реакции на существование низшего класса, попытки призвать его если не к порядку, то к тихому существованию. Это сложная социальная проблема. Она, я думаю, будет одной из самых острых в наступившем столетии. И идея управления этой частью общества, пусть даже в каких-то примитивных формах, должна рассматриваться как важная задача современных развитых обществ.

Вопрос о мировом неравенстве звучал здесь несколько раз и, я думаю, еще будет звучать. Один из выступавших высказал мысль о том, что едва ли можно назвать справедливым порядок, когда 500 самых богатых людей мира сколачивают богатство, превышающее состояние миллиарда наиболее бедных. На мой взгляд, такое положение дел в рамках определенной логики можно назвать справедливым. Ведь нет ничего несправедливого в том, что люди, создающие информационные блага, присваивают себе все большую часть общественного богатства, в котором именно эти блага занимают все большее место. Люди, которые неспособны их создать, будут присваивать меньше. Я не вижу ничего несправедливого в реализации библейского постулата о том, что "в поте лица своего человек зарабатывает хлеб свой". Что в этом несправедливого - вопрос интересный, глубокий. Можно о нем спорить. Безусловно, это имеет определенные негативные последствия, может порождать деструктивный потенциал. Но в данном случае речь идет о том, что в новом мире равенство и справедливость оказываются далеко не тождественными, хотя считались очень близкими друг другу со времен французской революции.

Последний вопрос касается демократизации мирового порядка. Сегодня этой демократизации не существует. Об этом здесь говорилось четко, и я с этим полностью согласен. Но возникает интересный вопрос: следует ли стремиться к такой демократизации? Дело в том, что еще Карл Маркс в "Капитале" говорил, что каждая более развитая страна показывает менее развитым пример их будущего.

В этом отношении поучительно обратиться к истории. Если мы посмотрим, например, на демократические традиции в Европе, то увидим, что европейские страны шли к демократии разными путями. Степень демократичности и мера свободы человека в разных странах Европы до сих пор весьма различны. Одной из наиболее свободных стран является Великобритания - страна, где нет конституции, где вместо законов правит традиция. В то же время Великобритания гораздо менее заорганизована и более свободна, чем демократическая Франция.

Возникает вопрос, как Великобритания дошла до жизни такой? История свидетельствует, что в ней, когда закладывались основы тех традиций, которые сейчас доминируют, никогда не было подлинной демократии. Монарх находился во главе государства. Кабинет имел очень большие полномочия. Парламент в значительной мере был ширмой. Аристократия участвовала в управлении страной в гораздо большей степени, чем выборные представители. Но, так или иначе, это не помешало стране выработать выдающиеся демократические нормы. Сами англичане объясняют это достаточно просто: тем, что верховенство закона, права личности уважались системой задолго до того, как она обрела даже полудемократический характер.

На мой взгляд, проблемы, которые существуют сегодня в мире, - это не проблемы демократии. Это прежде всего проблемы уважения прав человека, прав личности, прав собственности и лишь затем - прав народов, групп и конфессий. И все эти требования могут быть удовлетворены в недемократических условиях. Так же, как они были установлены в той же самой Великобритании в условиях аристократической монархии.

Демократия, скорее, будет следствием этих процессов, потому что невозможно устанавливать демократию там, где либеральные ценности отсутствуют. Невозможно установить демократию в Индонезии, потому что, когда она хочет взять западный кредит, она действует как либеральная страна, а когда разбазаривает его, действует как страна клановых традиций. При этом нельзя сказать, что там существует местничество или кумовство, поскольку кумовство может существовать только там, где укоренен индивидуализм как его антипод. Там никогда не существовало индивидуализма. Эта страна заведомо не способна глубоко воспринять западные ценности и следовать им, но может их декларировать, когда эти ценности спекулятивно могут быть использованы.

Строить демократию, как мировой парламент, где будут заседать представители столь различающихся регионов, бессмысленно. К мировой демократии лежит еще очень долгий путь. И понятно, почему сегодня нет теории мирового демократического устройства. Ее и не может быть. Она способна отразить и направлять демократическое устройство отдельной страны, глубоко воспринявшей либеральные ценности. Но они далеко не во всем мире признаны и, тем более, усвоены.

В заключение хотел бы сказать, что многое получил от участия в этой дискуссии. Несмотря на несколько разнородные вопросы, поставленные на обсуждение, дискуссия имела цельный характер, и большинство участников выступило с оптимистических позиций. Это совершенно правильно. Похоже, что мы пытаемся нащупать сейчас в цепочке событий, происходящих в мире, переход из количества в качество. Мне кажется, мы живем в эпоху накопления технологических достижений, накопления новой социальной реальности. За ней придет эпоха обобщений и каких-то новых прорывов. Я думаю, что это случится не завтра, а лет через 10-15. Но мы должны быть интеллектуально готовы к новой реальности.

Журнальные публикации

Дата: 2001 г.

Издание: ПОЛИС (Политические исследования), 2001, № 6, сс. 131–139

Название книги: Глобальный конфликт ХХI века. Размышления об истоках и перспективах межцивилизационных противоречий

Автор: В.Л.Иноземцев, Е.С.Кузнецова

Скачать: DOC, PDF

Глобальный конфликт ХХI века. Размышления об истоках и перспективах межцивилизационных противоречий

ГЛОБАЛЬНЫЙ КОНФЛИКТ XXI ВЕКА

размышления об истоках и перспективах

В.Л.Иноземцев, Е.С.Кузнецова

Концепция глобализации, увлекшая в последнее десятилетие ХХ в. многих философов, социологов и экономистов, похоже, может принести немало сюрпризов не только ее создателям, но и всему современному обществоведению. Причина тому – весьма специфический характер самого понятия «глобализация» (на немецком – «Globalisierung», на английском – «globalization», на французском – «mon­dialisation»), которое изначально предполагает апелляцию к процессам, так или иначе охватывающим весь мир, все человеческое общество. Кроме того, глобализация априори позитивна, ибо движение к единству земной цивилизации по определению должно нести благо.

Это рассуждение может показаться чрезмерно абстрактным и не вполне убедительным. Между тем весьма полезно критически оценить и те тенденции, которые, как сегодня считается, лежат в основе глобализации, и те проблемы, которые зачастую рассматриваются в качестве глобальных. О чем же в первую очередь говорят исследователи глобализации? Конечно, о развитии информационного обмена, о многократно возросшей международной экономической активности, о новой роли корпораций, которые иногда оказываются могущественнее отдельных государств, о симптоме «сжатия» мира, когда множество удаленных друг от друга цивилизаций при помощи современных средств коммуникации становятся как бы ближе. Отрицать наличие перечисленных тенденций бессмысленно, однако, и мы хотим это подчеркнуть, не все они глобальны по своим предпосылкам. Не вызывает сомнений лишь то, что данные процессы есть следствие хозяйственного и социального прогресса западного мира, прогресса, отчасти экспортируемого самим западным миром, отчасти копируемого в других странах.

О каких же проблемах принято говорить как о глобальных? В первую очередь это разрушение окружающей среды, демографический взрыв, распространение бедности и нищеты, рост национализма и религиозного фанатизма, упадок культуры и т.д. Названные процессы отнюдь не глобальны по своим последствиям. Катастрофическое запустение земель и смертоносные эпидемии, быстрый рост населения и одновременно его обнищание, межконфессиональная и межэтническая вражда – все это в основном наблюдается на мировой периферии. Так могут ли тенденции, порожденные в одной части мира, и проблемы, концентрирующиеся в другой его части, быть объединены общим понятием «глобализация»?

Как нам представляется, все это свидетельствует не о возникновении «единого мира», а о нарастающем цивилизационном противостоянии, в котором отчетливо оформились два полюса. Есть соблазн назвать их полюсами богатства и бедности, но данный подход столь же далеко уводит от истины, как и термин «глобализация». Поддерживая бедных и осуждая богатых, мы выступаем не только против той (довольно условной) несправедливости, которая сделала бедных бедными, но и против очевидных достижений в экономике и производстве, приведших к обогащению богатых. И сегодня следует задуматься не о том, какая исходящая из развитых стран опасность нависла над мировой периферией, а скорее о том, какую опасность представляет сама эта периферия для развитого мира. Мы заявляем, что современный мир не является глобализирующимся, а единственная проблема, имеющая глобальный характер, – взаимодействие между «первым» миром и всеми другими, т.е. между демократической постин­дустриальной цивилизацией и традиционными социальными системами, где еще не сложилось подлинно гражданское общество.

В начале ХХI в, когда распространение демократии и экономический рост кажутся неудержимым, а военная мощь западного мира – беспрецедентной, легко поверить в беспредельноe доминирование постиндустриальных регионов над остальным человечеством. Собственно говоря, сегодня это доминирова­ние нельзя счесть иллюзорным -- ведь не была же видeнием великая империя, две тысячи лет назад превратившая Средиземное море в Mare internа. Но эта держава пала уже через три столетия, погибла, не будучи побежденной врагами, но растворившись среди союзников. Нынешний Pax Occidentum не так уж далек от Pax Romana. Цивилизации, расположившейся на берегах нового Mare internа, которым стала северная часть Атлантического океана, угрожают сегодня те же опасности, что и империи цезарей. Не продолжая этих апокалиптических аналогий, перейдем к оценке того, насколько велики внутренние различия между мировым центром и периферией и какой угрозой для человечества они чреваты.

Базовые ценности западного мира

Какое свойство европейской цивилизации радикальным образом отличает ее от других? Даже беглый анализ эволюции различных типов обществ позволяет дать однозначный ответ на этот вопрос: динамизм западного мира. Ни в одном регионе планеты со времени распада родового строя не сменилось столько общественных форм, как в Европе. Нигде трансформации социального порядка не происходили с такой быстротой, нигде многовариантность и темпы общественного прогресса не были столь высокими.

Почему же именно западное общество стало колыбелью современной постиндустриальной цивилизации? Не в последнюю очередь из-за специфики тех условий, в которых шел распад родовой общины и первичное классообразование в Средиземноморье. В Греции, в ряде областей Передней Азии, в береговой части Италии и адриатического бассейна ведение хозяйства не требовало серьезных скоординированных усилий. Именно это обстоятельство «спасло» Европу от деспотичесокй формы правления (в отличие от Востока, где необходимость ирригационного земледелия и отражения нападений кочевых племен требовала мобилизации огромных масс людей), именно благодаря ему у населения выработались те религиозные, ценностные, социальные и политические ориентации, которые через сотни лет в полной мере смогли реализоваться в постиндустриальных странах.

Религии европейцев – при всех различиях между ними – изначально включали в себя сходные элементы. Боги европейцев выступали не как чуждое, враждебное к людям начало; вера в них требовала от человека скорее действий, нежели смирения и пассивности. Они имели человеческий облик и были наделены человеческими эмоциями и страстями. Эти боги спускались на землю, вмешивались в людские дела. Наконец, глубоко верующий человек сам мог возвыситься до божественного уровня. В этом – глубокое отличие европейских религий от восточных, ибо человек оказывался волен решать, следовать ли ему религиозным установлениям или нет; был свободен в отношении религии так же, как в отношении других людей. Иначе говоря, в религиозных верованиях в скрытой форме был заключен ценностный императив европейской культуры – принцип индивидуализма.

На нем базируется вся система европейских ценностей. В разные эпохи в понятие «индивидуализм» вкладывали различный смысл; в настоящей статье, говоря об индивидуализме европейцев, мы имеем в виду приоритет морального достоинства человека по отношению к любым группам или сообществам. Эта свобода – вовсе не безрассудство или каприз; напротив, человек становится индивидом только тогда, когда он способен отделить себя от социума и противопоставить себя ему, когда он осознает свои интересы и добивается их реализации во взаимодействии с другими людьми. Индивид не существует вне общества, а общество не возникает до появления индивида. Мы рассматриваем индивидуализм как принцип любого организованного общества, а социальные системы, основанные на его подавлении, – как переходную форму от родового строя. Индивидуализм неотделим от свободы; возможность свободного противопоставления индивида обществу предполагает и свободное делегирование полномочий социальным институтам. Именно поэтому европейские государства в большинстве своем строились «снизу», тогда как азиатские деспотии – «сверху». В Европе социальное положение человека определялось его статусом члена общества; в Азии – принадлежностью к семье, клану, касте, племени. В Европе превыше всего ценилась свобода, в Азии -- зависимость, подчинение; в Европе важнейшими качествами человека считались мобильность и изменчивость, в Азии – устойчивость и приверженность традициям. Именно индивидуализм в конечном счете определил исторические судьбы западного мира.

Социальные устои европейских обществ строятся на принципе универсализма, в соответствии с которым права и свободы, изначально имманентные каждому индивиду, должны распространяться и на всех остальных, т.е. все члены общества равны. Данная идея, хоть и является производной от индивидуализма, завоевывала признание с гораздо большим трудом – ведь действия индивида нередко направлены как раз на то, чтобы превзойти других. Поэтому утверждение в Европе принципа равенства шло путем, в какой-то мере сходным с эволюцией европейских вероучений. В античности с ее политеизмом отношения внутри общества копировали отношения богов и смертных: было сообщество свободных и равных между собой граждан, у которых имелись и рабы, и слуги. Христианство с его монотеизмом постулировало равенство всех людей перед Богом. Принцип равенства, укрепившийся в сфере духовной, воплотился и в социальных установлениях. Таким образом, расширение сферы действия принципа индивидуализма содействовало укоренению идеи равенства, которая, в свою очередь, послужила основой принципиально нового политического устройства, свойственного именно европейскому миру.

Политическая структура западного типа немыслима без гражданского общества. Определяющую роль в долгом и противоречивом процессе его становления сыграл принцип универсализма: фундамент гражданского общества – не демократия (в отличие от расхожего мнения), а верховенство права, основанное на равенстве каждого перед законом. К представительной демократии оно пришло лишь позднее, когда были найдены адекватные формы реализации принципа индивидуализма. На сегодняшний день гражданское общество предстает наиболее совершенной структурой, опровергающей традиционные взгляды на социальную иерархию. Между тем у него есть особенность, которая может восприниматься как недостаток: оно строится на принципах универсализма и индивидуализма, но не создает эти императивы. Поэтому гражданское общество не может возникнуть там, где отсутствует историческая традиция, сформировавшая соответствующий тип мировоззрения и подготовившая людей к восприятию универсалистских ценностей. Напротив, деспотические системы, базирующиеся на подчинении силе и поддержании неравенства, способны распространяться за пределы регионов, где они появились, ибо их экспансия не требует ничего, кроме наличия отношений власти и подчинения. Для того чтобы общество стало гражданским, недостаточно внедрить извне установки и нормы – у его членов должно выработаться соответствующее мировоззрение, что гораздо сложнее.

Перечислим еще раз те факторы, которые стали залогом успехов западной цивилизации: европейцы (1) считали человека если не равным божеству, то в принципе способным достичь божественного совершенства; (2) признавали, что права человека первичны по сравнению с волей семьи, клана, касты; (3) придерживались принципа равенства всех людей – сначала в рамках определенного сословия, класса, а затем и в обществе в целом; (4) создали политическую систему, воплотившую в себе отмеченные выше принципы.

Иллюзии «глобализации»

Мы убеждены, что, несмотря на все попытки Запада распространить присущие ему формы социальных и политических отношений в планетарном масштабе, в обозримом будущем в странах периферии не появится ничего похожего на западные демократические режимы.

История проникновения западных стран во внешний для них мир отчетливо распадается на два этапа. Первый продолжался с конца XV до начала ХХ в., когда европейцы стремились установить свою власть над другими странами и континентами и использовать их человеческие и природные ресурсы. В результате возникла целостная хозяйственная система, управлявшаяся из единого центра. Для этого этапа характерны: (1) образование европеизированных государств за пределами Старого Света – США, Канады, Австралии и Новой Зеландии; (2) политическое доминирование Европы практически во всех регионах мира (кроме Китая); (3) образование в самой Европе открытых экономик, тесно связанных с мировым рынком; (4) массовая миграция населения из Европы в Америку, Азию и Африку. К началу прошлого столетия мир оказался намного более «глобализированным», чем до или после этого. Затем наступило затишье: на протяжении первой половины ХХ в. Запад был занят решением внутренних проблем (Первая и Вторая мировые войны, Великая депрессия), и глобализационные тенденции проявлялись мало.

Второй этап западной экспансии начался в 1970-е годы и продолжается по сей день. Ему свойственны следующие черты: (1) попытки перенести западные политические системы в незападные страны все чаще оканчиваются неудачей; (2) западный мир вынужден взаимодействовать с формально суверенными государствами; (3) Европа и США все более обособляются в своих хозяйственных трансакциях от остальных регионов; (4) волна миграции устремилась в обратную сторону – из периферии к центру. Примечательно, что во время первого этапа очень мало говорилось об успехе западной модели, хотя ее достижения были вполне реальны; сегодня же постоянно твердят о ее успехах, хотя реальные достижения едва различимы.

Для того чтобы оценить нынешнюю ситуацию и возможные перспективы ее развития, целесообразно рассмотреть два измерения «глобализации» – хозяйственное и социально-политическое.

Экономическая «глобализация». На протяжении последних 30 лет отмечается быстрый рост объемов торговых и финансовых трансакций, международных инвестиций; новые технологии сформировали мировое информационное поле, позволили «приблизить» друг к другу самые отдаленные страны и континенты.В 1950-2000 гг. темпы роста международной торговли в 2,3 раза превосходили темпы роста мирового валового продукта, причем темпы роста объемов иностранных инвестиций превышали последний показатель в 4,9, а темпы роста финансовых трансакций – в 9,6 раза. Несмотря на это, мир стал менее «глобализированным»: если перед Второй мировой войной США направляли в Европу не более 28% инвестиций, распределяя остальные среди других регионов мира, то сегодня туда поступают около 60% американских инвестиций. Почти 60% товарооборота в Европе происходит в пределах Евросоюза, тогда как на страны Африки приходится не более 2% – в пять раз меньше, чем в 1950 г. Если в 1953 г. индустриальные государства поставляли в страны аналогичного уровня 38% от общего объема своего экспорта, то к 1990 г. этот показатель вырос до 76%. Выгоды от подобной «глобализации» тоже получают преимущественно развитые страны: в середине 1990-х годов 20% населения Земли, проживавшего в самых процветающих странах мира, присваивали в 61 раз больше богатств, чем беднейшие 20% населения (82,7% к 1,4%). Вместе с тем экономическое единство мира сохраняется и даже отчасти продолжает укрепляться по сравнению с первым периодом западной экспансии. Поясним этот момент. Как на первом, так и на втором этапе экспансии в направлении мировой периферии доминирование Запада обеспечивалось за счет преимущества в той области, которая в данный момент оказывалась определяющей. В XVI-XIX в. это была военная сила; в XX-XXI в. основным ресурсом становится информация и знания. Если раньше периферийные страны подчинялись силовому давлению, то сейчас они вроде бы свободны, и по собственной воле покупают те высокотехнологичные товары, которые поставляет Запад. Таким образом, взаимоотношения западного мира с периферией строятся на эконо­мической основе (при том что положение периферии не стало от этого менее зависимым). В сфере экономики западный мир действительно доминирует, хотя замыкание на себя товарных и инвестиционных потоков в последние годы показывает, что это превосходство начинает его тяготить – так же, как после Вто­рой мировой войны он тяготился своим политическим и военным присутствием в периферийных странах.

«Глобализация» в социальной и политической сферах. Несмотря на бурные события конца ХХ в. (от развития рыночных экономик в Азии до краха СССР и коммунистического блока), казалось бы свидетельствующие о торжестве западных принципов в ряде регионов, ранее не входивших в орбиту западного влияния, на протяжении всего столетия ни в одной стране (за исключением государств Восточной Европы и Балтии, где был лишь восстановлен status-quo) не сформировались ни подлинно демократический режим, ни полноценное гражданское общество. Представляется, что западный мир десятилетиями занимался самообманом, усматривая признаки распространения свойственных ему ценностей там, где на деле их не было. Дело, вероятно, в том, что западные общества, прошедшие долгий путь естественного развития, стали воспринимать сложившиеся у себя политические формы как нечто неотделимое от своей социальной сущности; между тем формы копируются сегодня весьма легко, тогда как скрытые за ними основы создаются веками.

На наших глазах многие традиционные общества без труда поменяли внешний облик, не изменив при этом своим базовым принципам, отвергающим индивидуализми не признающим принципов гражданственности. Вожди африканских племен превратились в президентов, в Индонезии появился парламент, в подавляющем большинстве развивающихся стран декларировано «разделение властей». Объясняется эта мимикрия весьма просто: главным условием выделения западной помощи, кредитов и инвестиций в последние десятилетия нередко выступало наличие формальных признаков движения к демократическому гражданскому обществу, а ресурсы, направлявшиеся постиндустриальным Западом, оставались ва­жнейшим фактором развития периферийных стран. Видя формирующиеся там представительные институты, «независимые» суды, развивающуюся сеть банков и бирж, западные эксперты простодушно полагали, что речь идет о структурах, аналогичных существующим в постиндустриальных государствах. Некоторое понимание ошибочности таких представлений пришло лишь в конце 1990-х годов, когда выяснилось, что официальные отчеты Банка Таиланда – сплошной обман, что экономическая политика Индонезии и Кореи определяется интересами клановых структур, что трехкратное увеличение курса рубля по отношению к доллару происходит именно в дни расчетов по валютным фьючерсам и т.д.

Более того, критика подобной практики справедлива только с точки зрения западного эксперта, воспитанного в иной традиции и считающего семейственность, кумовство, коррумпированность и местничество неэтичными. Между тем для традиционных обществ данные черты являются органичными и в большинстве случаев воспринимаются как норма. Лидеры таких обществ действуют (или пытаются действовать) в соответствии с западными принципами только в отношениях с западными же государствами, а при решении внутренних вопросов они опираются на традиционные стереотипы. Следовательно, надо признать, что глобализации в социальной и политической сферах нет. После десятилетий безуспешных усилий по распространению присущих Западу ценностей перед ним стоит дилемма: продолжить сближение с развивающимися странами, невзирая на кардинальные различия социальных парадигм, или же признать попытку своей экспансии неудавшейся. Не ошибемся, если предположим, что предпочтение будет, скорее всего, отдано первому варианту. С не меньшей долей уверенности можно утверждать, что такое решение окажется ошибочным.

У опасной черты

Сегодня западный мир начал осознавать неудачу своих цивилизационных усилий, однако пока не ощущает серьезной опасности, исходящей от периферии. Действительно, зависимость периферийных государств от постиндустриальных держав исключительно высока. Прибегая к аналогии с Pax Romana, можно сказать, что нынешний Pax Occidentum напоминает империю Траяна, которая была воплощением внешней экспансии и внутреннего мира. И подобно тому, как ни в одной из подчиненных Римской империей провинций не укоренились римские обычаи и институты, среди территорий, присоединенных Западом за последние почти двести лет, нет таких, где в полной мере утвердилась бы модель гражданского общества.

Европейская экспансия, которая, собственно, и породила нынешний западный мир, принимала три весьма отличных друг от друга формы. Первая, наиболее популярная и имеющая наименьшие последствия для стран периферии форма – это навязывание внешних черт западного образа жизни. Сегодня западная мода, культура потребления, индустрия развлечений широко распространены там, где гражданского общества нет и в помине. Вторая – копирование европейских методов хозяйствования, а отчасти и управления, не затрагивающих политической структуры общества. Третья – комплексное укоренение западных социальных форм, которое, однако, происходило лишь там, где аборигены полностью ассимилировались, а выходцы из Европы составляли абсолютное большинство населения. Можно сказать, что западные социальные структуры импортировались вместе с их носителями.

Таким образом, примеров преобразования периферийных обществ по западному образцу история не знает – были лишь случаи «расчистки» территорий для строительства обществ западного типа с нуля. Иными словами, у нас нет убедительных подтверждений самой возможности позитивного, взаимообогащающего взаимодействия культурных систем различного цивилизационного происхождения.

Почему же западные ценности не могут утвердиться в незападных странах? Причины этого, на наш взгляд, кроются в самой природе западных ценностей. Граждане западных стран, оказываясь вне границ западного мира, преимущественно преследуют свои личные интересы, а не стремятся к изменению социального строя периферийных обществ или к созданию внутри них относительно замкнутых сообществ. Формирование гражданского общества в «третьем» мире, является целью западных государств, но не их граждан. Движимые индивидуализмом, исполненные толерантности и не ставящие перед собой недостижимых целей, они подсознательно ощущают то, что до сих пор не осознали западные правительства: переделать иной, чуждый им мир невозможно. Они не стремятся изменить мир – им достаточно менять самих себя.

Можно констатировать, что к концу ХХ в. потенциал активного проникновения западной цивилизации на периферию исчерпан и период экспансии в перспективе сменится периодом относительной замкнутости. Это не может не вызывать тревоги. История Римской империи (хотя аналогии ни в коей мере не обладают силой доказательств) показывает, что чем короче становились периоды экспансии, тем ближе был кризис. Настоящая же опасность связана с тем, что принципы, весьма действенные в условиях наступления, оказываются ошибочными при обороне, а осознать это в постоянно изменяющейся ситуации весьма и весьма непросто.

Граждане западных стран сегодня перестали быть движущей силой западной экспансии (представляется, что и раньше они были таковой вопреки собственным принципам). Между тем для носителей неиндивидуализированного типа поведения достижение собственных целей немыслимо вне сообщества себе подобных. И хотя формирование элементов традиционного общества в «первом» мире и не декларируется в качестве цели незападных государств, именно это по сути дела и происходит. Будучи не в состоянии адаптироваться и преуспеть в чуждой для них среде, переселенцы с периферии быстро образуют замкнутые сообщества, где воспроизводят традиционные отношения. При этом они обычно принимают западное подданство и продолжают преобразовывать социальную среду западных стран, не разделяя, а иногда даже не понимая принципов гражданского общества.

Приходится признать, что сегодня у западного мира нет не только действенного «орудия наступления», но и адекватных средств обороны. Как уже говорилось, идею равенства и концепцию гражданского общества порождает лежащий в основе западной системы ценностей принцип индивидуализма. Однако в последние десятилетия на Западе налицо явное увлечение следствиями на фоне пренебрежительного отношения к причинам. В результате распространение ценностей гражданского общества и толерантности вступает в противоречие с принципом индивидуализма.

Это смещение акцентов открывает границы западных обществ перед представителями периферии так же, как ворота Рима были открыты полчищам Алариха. Соединенные Штаты всегда черпали свои жизненные силы в активной иммиграции, но если в 1910 г. среди десяти стран, «поставлявших» наибольшее коли­чество переселенцев, неевропейскими были всего две, то к 1990 г. все десять относятся к Восточной Азии и Карибскому бассейну, т.е. к регионам, где ценностные ориентации существенно отличаются от североамериканских. Если в XIX – первой половине ХХ в. иммигранты европейского и неевропейского происхождения, варясь в том «плавильном котле», с которым так часто сравнивают США, воспринимали культуру гражданского общества, то cейчас эти люди уже не стремятся интегрироваться в сложившуюся социальную среду и усвоить господствующие там ценности. Они образуют диаспоры и локальные сообщества, живущие прежде всего в соответствии со своими собственными нормами и лишь во вторую очередь – по законам приютившей их страны. Между тем плавильный котел может называться таковым лишь тогда, когда дает однородную смесь, а не сгустки шлаков.

Согласно либеральной доктрине, все граждане равны перед государством и обществом. Давайте разберемся. Равны ли как граждане Ротшильд и Гаврош? Конечно. Равны ли английские эсквайры и работники рисовых плантаций Тайваня? Разумеется, нет. Это даже не требует пояснений. Почему же тогда западные общества с такой легкостью применяют принцип равенства к переселенцам? По сути, большинство из них нельзя назвать гражданами, даже если они стали таковыми формально. Эмигранты не разделяют принципов гражданского общества, они не являются даже индивидами, ибо не мыслят себя в качестве отдельного от своего сообщества субъекта. В этом случае принцип равенства в его современной интерпретации выглядит просто чудовищно. В либеральной традиции все граждане равны как индивиды, члены общества. В сегодняшнем же понимании люди сначала становятся равными внутри своей группы, а затем вступают в отношения с остальным обществом. Быть не столько индивидом, членом общества, сколько представителем меньшинства, членом группы – вот наиболее выгодная позиция для торга с современным западным государством. Сохраняется ли в ней что-то от той либеральной традиции, которая создала современный западный мир? Вряд ли.

Quo vadis, Pax Occidentum?

Вглядываясь в будущее

Почти две тысячи лет назад, на заре европейской истории, Римская империя в своих завоеваниях, казалось бы, достигла пределов Ойкумены. Победила ли она в том затяжном конфликте с внешней средой? Скорее всего, да. Прекратился ли конфликт? Нет, он лишь превратился из внешнего во внутренний. Быстрое расширение Pax Romana препятствовало естественной ассимиляции покоренных народов и через несколько столетий Аттила владел латынью лучше многих тогдашних сенаторов, а последним защитником Вечного города оказался полукровка Аэций. Historia est magistra vitae, не так ли?

На наш взгляд, настало время переосмыслить сложившуюся ситуацию и, не занимаясь самообманом, констатировать несколько очевидных обстоятельств. Во-первых, экстраполяция тенденций развития либерального строя, исторически сложившегося в европейских странах, на иные во временном и пространственном отношении общества полностью безосновательна. Во-вторых, признание современным государством за своими гражданами права на свободу и равенство отнюдь не означает распространения этих прав на тех, кто находится вне его юрисдикции или не подчиняется ей. В-третьих, попытки восстановить или укрепить универсальные нормы с целью воссоздать единство общества не есть проявление политической нетерпимости. В-четвертых, в основе современных государств лежат не гибкие и восприимчивые к развитым культурным формам молодые этносы, а закрепленные традицией социальные структуры, и потому построение новой культуры по европейскому образцу в странах периферии не может произойти без полного разрушения старой. И наконец, в-пятых, представление о том, что нынешнее хозяй­ственное и технологическое могущество постиндустриальных стран делает их неуязвимыми для экспансии чуждых им социальных систем, является опасной иллюзией.

Исходя из этих посылок, попытаемся оценить возможные сценарии развития грядущего межцивилизационного конфликта.

Первый из них довольно пессимистичен. Исторический опыт показывает, что традиционные общества маловосприимчивы к внешнему влиянию. Их легче уничтожить, нежели преобразовать. Это не значит, что данные социумы вообще не способны развиваться, но эволюция растянется на сотни лет. Подобные общества предполагают приоритет клановых и семейных интересов над индивидуальными, преимущественно консенсусно-общинный, а не демократический характер принятия политических решений. Сегодня такие системы переживают период роста, сменивший столетия стагнации; в этих условиях их представители активизируются, а простота социальной организации делает возможным ее быстрое распространение даже в относительно чуждой среде. Намного более сложная западная социальная структура может быть перенесена на новую почву лишь как некая завершенная целостность; кроме того, в настоящее время происходит постепенная подмена фундаментальных принципов ее организации некими абстрактными «общечеловеческими» ценностями. В сегодняшней ситуации взаимодействие двух типов цивилизаций способно привести к экспансии незападных социальных структур в постиндустриальный мир и к последующей деградации западных обществ (т. е. повторится печальный опыт Римской империи).

Однако этот путь вовсе не ведет в тупик. Распад Римской империи и разрушение античного мира содержали в себе зерна прогресса, проросшие через многие столетия. Нынешние иммигранты вовсе не хотят уничтожить постиндустриальный социальный уклад, хотя их присутствие и вызывает его деградацию. Вполне возможно, что в отдаленном будущем произойдет синтез западной и незападной социальных моделей, который сегодня представляется невозможным только потому, что он неизбежно повлечет за собой крах современной западной цивилизации. Такой вариант крайне опасен, поскольку, учитывая интеллектуальную, экономическую, технологическую и военную мощь Запада, трудно предположить, что он осуществится мирным путем. Конфликт подобного масштаба в нынешних условиях способен стать самым большим кризисом в истории человечества, кризисом, который может оказаться неразрешимым.

Второй сценарий более оптимистичен. Осознав опасности, которыми чреват прием бесконечного числа мигрантов, западный мир перейдет к оборонительным действиям, тем более что значение развивающихся стран для экономики постиндустриального мира неуклонно снижается. При таком сценарии Запад начнет проводить политику относительной закрытости для переселенцев из периферийных стран. Миграционные потоки будут ограничены реальными возможностями западных обществ инкорпорировать ту или иную массу иммигрантов, без угрозы для внутренней стабильности существующей социальной структуры. При этом несомненно активизируются миграционные процессы внутри самого западного блока, что сделает его более сплоченным. Экономическая помощь странам «третьего» мира резко сократится – скорее всего, ее станут получать преимущественно те страны, которые согласятся перенять западные ценности, отказавшись от собственного суверенитета. Хозяйственный потенциал западной цивилизации будет использоваться для фактического обмена суверенитета на благосостояние, как это и происходит сегодня в Европейском Союзе.

Но и этот сценарий отнюдь не гарантирует, что удастся сохранить баланс между интересами ведущих мировых держав и претензиями периферии. Механизмы, которые бы позволяли осуществлять экономическое давление, не вызывая недовольства со стороны развивающихся стран, пока не найдены. Размер средств, необходимых для повышения жизненного и культурного уровня населения периферии, даже если та формально будет инкорпорирована в состав западного мира, трудно даже представить – разрыв в уровне благосостояния двух миров сегодня гораздо больше, чем во времена первой европейской колонизации. При этом нет оснований считать, что подобную политику поддержит большинство развивающихся стран. Значит, в рамках такого сценария тоже не удастся быстро преодолеть существующую разделенность мира; соответственно, сохранится и угроза конфликта. Вместе с тем в данном случае, в отличие от описанного выше, у западного мира будет стратегический план, позволяющий наметить цели и продвигаться в сторону их воплощения.

Вряд ли сейчас имеет смысл оценивать шансы на реализацию одного или другого сценария. Можно лишь утверждать, что в ближайшие десятилетия в мировой политике произойдут существенные изменения, инициатором которых выступит западный мир, осознавший исчерпанность прежней модели взаимодействия между «первым» и «третьим» мирами.

* * *

Начало XXI в. неизбежно станет для западного мира периодом изживания многочисленных иллюзий, порожденных десятилетиями его хозяйственного и политического доминирования. Западу придется осознать, что даже при имеющейся экономической и военной мощи у него остается все меньше возможностей влиять на страны периферии. Более того, налицо эрозия его социальной и политической структур. Важнейший урок завершившегося столетия заключается в том, что демократическое гражданское общество западного типа не может быстро утвердиться в планетарном масштабе (хотя десять лет назад декларировалось как раз обратное). Поэтому сегодня, когда усиление экспансии способно привести лишь к ослаблению западного мира, необходимо остановиться и сделать выводы из накопленного опыта. И хотя попытки затормозить прогресс бессмысленны, эта остановка, возможно, поможет найти правильный путь – ведь конфликт в любом случае намного опаснее, чем временное затишье.

Журнальные публикации

Дата: 2000 г.

Издание: Свободная мысль-XXI. 2000. № 1. С. 26-36

Название книги: Глобализация: иллюзии и реальность

Автор: Иноземцев В.Л.

Скачать: DOC, PDF

Глобализация: иллюзии и реальность

Иноземцев В.Л. Глобализация: иллюзии и реальность // Свободная мысль-XXI. 2000. № 1. С. 26-36

Владислав ИНОЗЕМЦЕВ

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ : ИЛЛЮЗИИ И РЕАЛЬНОСТЬ

Последние годы XX столетия вместили в себя ряд событий, существенно изменивших облик современной цивилизации. Информационная революция вызвала к жизни новый технологический уклад, бурная экспансия транснациональных корпораций сделала их более значимыми агентами международных хозяйственных отношений, чем национальные государства, а крах коммунистического блока существенно сузил масштаб военно-политического противостояния в мире. В результате начало 90-х годов многими на Западе воспринималось как интродукция к беспрецедентной в истории эпохе процветания.

Однако уже сам по себе факт, что конец XX века ознаменовался становлением постиндустриальной хозяйственной системы, резким сокращением влияния национальных государств и уходом в прошлое биполярного мирового порядка, свидетельствовал о наступлении некоего сложного переходного периода, весьма содержательно охарактеризованного И. Валлерстайном. "Мы живем в эпоху перехода от существующей глобальной системы общественного устройства - капиталистической мировой экономики - к другой или другим глобальным системам... - пишет он, - мы не знаем, к добру это или нет, и не будем знать, пока новая эпоха не наступит, а произойти это может лет через пятьдесят; нет сомнения, однако, что переходный период будет исключительно трудным для всех его современников "[1].

Причины звучащего в этой цитате беспокойства вполне обоснованны. В последние годы друг другу противостоят две тенденции, взаимодействие которых способно определить облик складывающейся цивилизации. С одной стороны, новый технологический уклад, формирующийся в западных странах, предполагает его активную экспансию на периферию современного мира. Это обусловлено как неимоверно расширившимися возможностями обмена товарами и информацией, передвижения людей, а также взаимопроникновением социокультурных парадигм, так и потребностью развитых стран экспортировать технологии и знания, а развивающихся - природные ресурсы и промышленные товары. Наиболее очевидным образом эта тенденция проявляется в развитии всемирных коммуникационных сетей, стремительном росте объемов международной торговли и гигантских потоках спекулятивного капитала, свободно перемещающегося по планете. С другой стороны, государства, развивающиеся на постиндустриальной основе, все более явно образуют замкнутую и самодостаточную систему, в то время как индустриальные и до-индустриальные страны оказываются в положении все более глубокой зависимости от этой системы. Западные общества, достигшие состояния, которое позволяет им максимизировать производственные результаты на основе самовозрастания накопленного интеллектуального капитала, обеспечили себе абсолютное превосходство над аграрно-индустриальным миром и сегодня как никогда ранее заинтересованы в сохранении и поддержании собственной стабильности. Об этом, в частности, свидетельствуют ужесточение иммиграционной политики, замыкание торговых и инвестиционных потоков в пределах постиндустриальной системы и ее растущая устойчивость к сотрясающим периферию хозяйственным кризисам.

___________________

ИНОЗЕМЦЕВ Владислав Леонидович - директор Центра исследований постиндустриального общества, доктор экономических наук.

В этих условиях тезис о том, что глобализация современного хозяйства представляется наиболее очевидной тенденцией последних десятилетий, не выглядит безупречным. Он стал настолько популярным в среде социологов и экономистов, что любые намерения оспорить его кажутся кощунственными. Попытке непредвзятого анализа современной мирохозяйственной динамики и посвящена наша статья.

История идеи

Становление постиндустриального общества, начавшееся в наиболее развитых странах Запада в середине 70-х годов, актуализировало поиск критериев некоей "достаточности" прогресса, позволяющей поддерживать стабильное хозяйственное развитие на основе ограничения темпов роста и оптимизации использования ресурсов. Мысль о том, что в новых условиях развитие не обязательно предполагает одну лишь количественную экспансию[2], а экономический рост (growth) не исчерпывает собой развития (development), уже тогда находила широкий общественный резонанс[3]. В 80-е годы эти поиски привели к появлению комплексной концепции, вышедшей далеко за рамки ее преимущественно экологической первоосновы; сам термин "устойчивое", или "достаточное" (sustainable), развитие замелькал в заглавиях многих научных работ. С выходом в свет в 1987 году доклада "Наше общее будущее", подготовленного Всемирной комиссией ООН по окружающей среде и развитию, эта концепция стала одним из важнейших инструментов анализа перспектив развития человечества, заслуживающим внимания прежде всего как попытка обоснования способности постиндустриального мира к дальнейшему прогрессу скорее на основе собственных ресурсов, чем безграничной экспансии и чисто количественного роста. В этом аспекте теория "достаточности" развития стала, на наш взгляд, первой комплексной реакцией социологов и экономистов на достижение постиндустриальным обществом определенной внутренней зрелости.

Вместе с тем само появление данной концепции предполагало, что к этому времени социальные изменения уже не столько происходили в пределах отдельных стран, сколько охватывали всю цивилизацию в целом. Тот факт, что западный мир оказался способен развиваться на собственной основе, не мог не означать, что он обрел тем самым возможность определять основные общемировые тенденции. Не удивительно, что появилась альтернативная теория, делающая акцент на растущем экспансионизме западных стран; согласно ее основным положениям, либеральная модель экономического и политического устройства оказывается приемлемой и оптимальной в планетарном масштабе, происходит активная вестернизация современного мира[4]. Казалось, что наиболее заметные события второй половины 80-х и начала 90-х годов находят свое объяснение в русле именно такого подхода, и он определил основное идеологическое течение последнего десятилетия.

Термин "глобализация", эпизодически применявшийся с конца 60-х годов, впервые был поставлен в центр концептуальных построений в 1981 году американским социологом Дж. Маклином, призвавшим "понять исторический процесс усиления глобализации социальных отношений и дать ему объяснение"[5]. К середине 80-х концепция глобализации бьша распространена уже столь широко, что М. Уотерс писал: "Подобно тому, как основным понятием 80-х был постмодернизм, ключевой идеей 90-х может стать глобализация, под которой мы понимаем переход человечества в третье тысячелетие"[6]. В этот же период основные терминологические аспекты теории были разработаны Р. Робертсоном, который в 1983 году

вынес понятие "globality" в название одной из своих статей, в 1985-м дал подробное толкование термина "globalization", а в 1992-м изложил основы своей концепции в специальном исследовании[7].

Еще не получив четкого методологического обоснования, концепция глобализации рассматривалась в западной социологии как следствие вестернизации, то есть распространения западной модели за пределы тех регионов, где она исторически возникла. Основой этого процесса считался универсальный характер современного технологического прогресса, вызывающего к жизни унифицированные социальные формы. "Вестернизация, - отмечал С. Латуш, - явление универсальное по своему временному характеру и географическому охвату... Модель технологического общества со всеми его атрибутами - от массового потребления до либеральной демократии, - в принципе легко воспроизводима, и в силу этого всеобща"[8].

Однако практика 80-х годов не давала безоговорочных аргументов в пользу этого подхода, в частности, принципы индустриального общества успешно воплощались в жизнь в странах, отнюдь не стремившихся копировать западный образ жизни. Поэтому была предпринята попытка примирить эти противоречия путем соединения элементов концепции глобализации с теорией постмодернити, весьма популярной в конце 80-х годов. Коротко говоря, на том основании, что модернити, "будучи порождено Европой, в то же самое время само породило Европу" как социальную систему, способную к быстрому и динамичному развитию[9], утверждалась возможность рассматривать всю современную цивилизацию как порождение модернити[10], а глобализацию - как "распространение модернизации"[11]. В рамках этой теоретической конструкции считалось, что переход от модернити к постмодернити естественным образом устраняет моноцентричную модель мирового устройства, а формирующаяся система уже не ограничивается одним только западным миром[12], отсюда следовал вывод о возможности идентификации эры глобализма и постмодернити[13]. Столь экзотические методы обоснования концепции глобализации в 80-е годы обусловлены, по нашему мнению, тем, что некоторые объясняемые ею тенденции действительно становились уже заметными, однако не были еще очевидными. Перелом произошел в конце 80-х: с одной стороны, США и Западная Европа обрели достаточный динамизм в экономическом противостоянии с азиатскими государствами, с другой - появились явные признаки углубляющегося кризиса коммунистических режимов и поворот их в сторону признания "общечеловеческих" ценностей. И если вплоть до 1987 года база данных Библиотеки Конгресса в Вашингтоне не содержала книг, в названии которых использовалось бы слово "глобализация", то с начала 90-х их количество стало увеличиваться лавинообразно.

Аргументы pro et contra

Период расцвета концепции глобализации пришелся на первую половину 90-х годов, когда фактически любые экономические и социальные изменения рассматривались под углом зрения ее положений. Тому способствовали три разнопорядковые и в то же время весьма поверхностные тенденции. Во-первых, росло экономическое могущество западного мира. Во-вторых, всеобщую эйфорию вызывала активная экспансия западных ценностей в направлении стран бывшего коммунистического блока. В-третьих, развитие коммуникаций и информационного обмена создавало впечатление обратного воздействия культур государств периферии на постиндустриальные страны.

Важнейшую роль в этот период играла первая тенденция. К началу 1990-х США вышли из затяжного экономического кризиса, укрепили свое положение ведущей экономической силы современного мира и восстановили привлекательность национального фондового рынка и рынка долговых обязательств для международных инвесторов. В это время развитые страны обеспечивали 90,5 процента мирового производства высокотехнологичной продукции и контролировали 87 процентов зарегистрированных в мире патентов. Если в 1986 году американские инвесторы владели ценными бумагами зарубежных компаний, стоимость которых не превышала трети той суммы американских акций, которая находилась в собственности иностранцев, то к 1995 году они впервые в XX веке обеспечили контроль над большим количеством акций зарубежных эмитентов, нежели то, которым владели иностранные инвесторы в самих США; суммы же, которые Соединенные Штаты способны были инвестировать в экономику развивающихся стран в период до 2000 года, оценивались накануне азиатского кризиса в 325 миллиардов долларов. Контролируемые США и западноевропейскими странами международные политические объединения и финансовые организации стали играть ведущую роль на мировой арене.

Говоря о второй тенденции, следует учитывать психологическое влияние на западное общество распада СССР и переход восточноевропейских стран к рыночной экономике. Экспансия западной модели развития на государства бывшего советского блока стала рассматриваться как лучшее подтверждение жизнеспособности западных ценностей. По мнению ведущих американских политиков, "поражение коммунизма подвергло испытанию нашу экономическую и политическую систему по всему миру, и если в условиях глобальной конкуренции мы сможем заставить ее работать в полную силу, то такую систему каждое государство захочет взять за образец"[14]. Казалось, что население большинства восточноевропейских стран усвоило ценности общества массового потребления. Европейский союз предпринял энергичные меры по включению восточной части континента в свои организационные структуры, и даже основные постсоветские государства стремились демонстрировать в тот период успешное следование по пути реформ, подтверждая тем самым благотворность распространения западных ценностей на Восток. В это же время хозяйственные системы индустриальных стран стали обнаруживать первые признаки неэффективности: вследствие краха на фондовом рынке японская экономика вступила в фазу стагнации, замедлились темпы роста в азиатских государствах, быстро рос внешний долг развивающихся стран, а цены на первичные ресурсы, сырье и энергоносители устойчиво снижались.

Наконец, третья тенденция формировала социокультурную взаимозависимость отдельных стран и народов. В результате революции в средствах коммуникации преодолевались, казалось, все барьеры не только на пути распространения информации, но, что гораздо более существенно, свободного передвижения людей, товаров и инвестиций. Достижения западных стран стали зримы для всех обитателей планеты. Как следствие, "потребители получили большую свободу выбора, а благодаря развитию информационных технологий и системы глобальной коммуникации они стали лучше информированы о наличии новых возможностей"[15]. Широкое использование информационных систем способствовало укоренению в обществе новых ценностей, формированию в нем творческих начал и в конечном счете - межкультурному диалогу.

Однако даже в период 1990-1997 годов, когда теоретики глобализации получали наиболее убедительные подтверждения своей правоты, внимание исследователей привлекали явления, которые заведомо не укладывались в рамки популярной концепции. Совершенно очевидно, что базой стабильного процесса "глобализации" могла служить только неумолимая потребность отдельных национальных экономик в активном взаимодействии друг с другом; между тем технологический

прогресс западных обществ, обеспечивший их доминирование в мировом хозяйстве, в то же время обусловливал их возрастающую самодостаточность. Мало того, что к середине 90-х пятьсот крупнейших западных корпораций давали более четверти общемирового производства товаров и услуг, а триста из них обладали 25 процентами всего используемого в мировой экономике капитала и обеспечивали 70 процентов прямых зарубежных инвестиций. Гораздо более важным оказывалось то, что с распространением высоких технологий постиндустриальный мир в значительной мере преодолел зависимость от поставок сырья и энергии и стал крупнейшим поставщиком продовольствия на мировой рынок. С 1980-го по 1997 год потребление нефти и газа в расчете на доллар валового национального продукта снизилось в США на 29 процентов, а потребности экономик США и стран Европейского союза в природных ресурсах должны снизиться в ближайшие годы в 10 раз - с 300 килограммов на 100 долларов производимого ВНП в 1996 году до 31 килограмма в 2015-м. Экспорт сельскохозяйственной продукции из США вырос в сопоставимых ценах с начала 70-х почти в 10 раз, а ее себестоимость стала ниже, чем в развивающихся странах.

На этом фоне с середины 90-х годов вполне отчетливо обозначилась тенденция к замыканию постиндустриального мира, о чем лучше всего свидетельствует статистика современной международной торговли, движения инвестиций и перетоков рабочей силы.

Обычно считается, что на протяжении всего истекшего столетия рост торговых оборотов уверенно опережал рост ВНП большинства индустриально развитых стран; действительно, если суммарный ВНП всех государств мира вырос с 1950 по 1992 год с 3,8 до 18,9 триллиона долларов, то объем торговых оборотов повысился с 0,3 до 3,5 триллиона долларов. В конце 80-х - первой половине 90-х годов рост объемов мировой торговли характеризовался показателями от 5,3 до 7 процентов в годовом исчислении. Между тем структура этих торговых потоков существенно изменилась: в 1953 году индустриально развитые страны направляли в страны, достигшие того же уровня развития, 38 процентов общего объема своего экспорта, в 1963-м эта цифра составляла 49 процентов, в 1973-м - 54, в 1987-м - 54,6, а в 1990-м - уже 76 процентов. Во второй половине 90-х годов постиндустриальные державы импортировали из развивающихся и индустриальных стран товаров и услуг на сумму, не превышающую 1,2 процента своего суммарного ВНП. В 1996 году отношение экспорта к ВНП было в Соединенных Штатах втрое меньшим, нежели в Великобритании сто пятьдесят лет назад, в середине 40-х годов XIX века. В Европе формальные показатели оставались более высокими, однако это обусловливалось тем, что товарные потоки внутри ЕС, на долю которых приходилось 74 процента всех экспортно-импортных операций европейских стран, учитывались как международные; поэтому картина резко изменится с завершением формирования Европейского союза. Величина торговых потоков между ЕС и развивающимися странами (за исключением Китая) сегодня не превышает объема торговли со Швейцарией. Еще более показательна динамика международных инвестиционных потоков, раскрытая на примере США. С одной стороны, несмотря на рост инвестиций в американскую экономику в 30 раз на протяжении периода с 1970-го по 1990 год, компании семи стран - Великобритании, Японии, Канады, Франции, Германии, Швейцарии и Нидерландов - обеспечивали суммарно 85 процентов всех инвестиций в США и выступали реципиентами для более чем 60 процентов всех американских капиталовложений за рубежом. Если в 1970 году в Европу направлялось не более трети всех американских инвестиций, то сегодня - более 50 процентов (в новые индустриальные страны Азии - не более 8, а в

Мексику - около 3 процентов). При этом развитые страны вкладывают средства в наиболее передовые секторы хозяйства друг друга: в начале 90-х годов 63 процента американских инвестиций в европейские страны направлялось в сервисный сектор, а 31 - в индустриальное производство; европейцы вкладывали средства в американскую промышленность (49 процентов), а также банковскую и финансовую сферы (25 процентов). Напротив, инвесторы из Японии и новых индустриальных государств предпочитали лишь спекулятивные капиталовложения или ограничивались покупкой торговых компаний (41 процент) и недвижимости (30 процентов); доля японских инвестиций в промышленное производство не превосходит 18 процентов для США и 16 процентов - для ЕС. Степень монополизации финансовых трансакций в рамках развитого мира еще более очевидна.

Но более всего впечатляют "успехи глобализации" на рынке труда. Сокращение иммиграции в развитые страны стало реальностью, начиная с середины 70-х годов. Сегодня в ЕС лишь 2 процента рабочей силы находят себе применение вне национальных границ. Одновременно усиливается давление на постиндустриальные страны со стороны иммигрантов из "третьего" мира: если в 50-е годы 68 процентов легальных иммигрантов, прибывавших в США, происходили из Европы или Канады и принадлежали к среднему классу, то в 80-е более 83 процентов были азиатского или латиноамериканского происхождения и, как правило, не имели достаточного образования. В европейских странах, как и в США, иммигранты пополняют низшие классы общества и создают жесткую конкуренцию местным работникам; вполне понятно поэтому, что сегодня в молодежной среде негативное отношение к иммигрантам разделяют от 27,3 процента французов до 39,6 процента немцев и 41 процента бельгийцев, а в США только на протяжении последних трех лет администрации ряда округов шести крупнейших штатов - Калифорнии, Флориды, Нью-Йорка, Аризоны, Техаса и Нью-Джерси - возбудили официальные судебные иски против федерального правительства (суммы колебались от 50 миллионов до 33 миллиардов долларов), требуя компенсировать их финансовые потери, вызванные излишней либеральностью национального-иммиграционного законодательства. Можно весьма уверенно предположить, что ближайшие десятилетия станут для США и ЕС периодом более жестких ограничений использования иностранной рабочей силы.

Таким образом, все эти факты показывают, что в современных условиях формирование постиндустриального общества скорее содержит некоторые предпосылки глобализации, нежели реализует их в действительности; те тенденции, которые еще 10 лет назад казались способствующими глобализации, могут, как становится очевидным, выступать в качестве ее естественных ограничителей.

О чем же спор?

Большинству рассуждений о глобализации свойственны две характерные ошибки. Первая, как показано выше, заключается в том, что процессы активизации хозяйственного и социального взаимодействия отдельных элементов постиндустриального мира трактуются таким образом, как если бы они касались и их отношений со всеми прочими странами. Но развитые государства Запада интегрируются в наши дни столь же естественным образом, как на протяжении столетий мелкие государственные образования объединялись в мощные национальные государства или обособленные хозяйственные системы формировали масштабные регио-нальные экономики; так что сами по себе подобные процессы не представляют собой чего-то нового. Поэтому мы разделяем позицию, согласно которой "грубую

ошибку совершают те экономисты, которые основывают свои воззрения на глобализацию... лишь на опыте последних трех десятилетий"[16].

Вторая, не менее существенная ошибка проистекает из того, что до сих пор понятие глобализации не получило достаточно строгого определения. Поэтому, с одной стороны, многие исследователи абсолютизируют чисто количественные параметры происходящих сегодня перемен. Они акцентируют внимание на известной условности современных национальных границ, развитии коммуникаций, объединяющих различные части мира; они сосредоточиваются на том факте, что многие социальные и политические решения обретают свойство прямо и непосредственно воздействовать на ситуации, возникающие далеко за пределами тех территорий, проблемы которых вызвали к жизни эти решения. Таким образом возникает картина мира, в котором все его части взаимозависимы, а все происходящие процессы взаимообусловлены. В этом контексте глобализация представляет собой "социальный процесс, в ходе которого стираются географические границы социальных и культурных систем, и население все более осознает исчезновение этих границ"[17]. Такое понимание глобализации воплотилось в словах П. Крагмана, считающего наиболее "очевидным" ее примером организацию выращивания тропических фруктов в Зимбабве, которые, благодаря развитию транспорта, появляются на прилавках лондонских магазинов в течение одних суток[18], - примером, способным удивлять не больше, чем появление на лондонских рынках левантских шелков несколько сот лет назад.

Подобную же теоретическую ценность имеют и попытки обнаружить отличия в процессах формирования национальных европейских государств и в современных мирохозяйственных процессах, противопоставить интернационализацию экономической жизни (к которой относят взаимодействие "ориентированных на национальное государство подходов к организации международной системы, в основе которой лежит система национальных государств") ее глобализации (базирующейся на "транснациональном подходе к организации глобальной системы, в основе которой лежат глобальные тенденции и институты"[19]). Такие рассуждения не несут никакой информации, кроме той, что глобализация выглядит таковой именно потому, что она глобальна.

С другой стороны, возникают попытки морально-этического "обоснования" глобализации. В этом контексте идея глобализации стала идентифицироваться в последние годы с идеей так называемого "открытого общества". История подобных попыток насчитывает около восьмидесяти лет; тогда, по окончании Первой мировой войны, президент США В. Вильсон выдвинул свой проект всемирной демократии, призванный объединить человечество в единое целое на основе гуманистических принципов. Альтернативой этому проекту стала, как известно, идея мировой революции, и прекращение начавшегося противостояния относится лишь к концу 80-х годов. Нельзя не заметить, что демократические принципы, которые Вильсон стремился утвердить немедленно и в мировом масштабе, за эти десятилетия немного потеряли от того, что господствовали не на всей планете, а лишь на небольшой ее части. Сегодня эти универсальные принципы вновь провозглашаются основой нового мирового порядка, который с легкой руки К. Поппера и его современного ученика и последователя (а по совместительству и международного финансового спекулянта) Дж. Сороса называют "открытым обществом". Сам Сорос не дает подробного определения "открытого общества", отмечая лишь, что его следует рассматривать как идеальное состояние, которое может быть создано только во всемирном масштабе, причем эту задачу он считает основной на ближайшие годы[20]. Разобщенность же цивилизации, по Соросу, не соответствует идеалам "от-

крытого общества" и является потому неприемлемой. Однако мировое развитие, как демонстрирует последний кризис на развивающихся рынках, не спешит следовать подобным "указаниям".

Не встречая в современных публикациях ни четкого определения глобализации, ни последовательного обоснования ее неизбежности, нельзя не задаться вопросом: "Действительно ли мы наблюдаем в современных условиях нечто такое, что не имеет аналогов в прошлом и в силу этого может быть обозначено новым понятием "глобализация"?" Непредвзятый ответ на этот вопрос будет только отрицательным.

Истории известны два процесса, приводивших человеческие общности к большей целостности. Первым было возникновение национальных государств на этапе промышленной революции, ознаменовавшее собой победу экономических принципов над политическими факторами; однако сами эти принципы оставались подчинены социальному и национальному единству той или иной общности. Второй, столь же масштабный процесс, получивший название интернационализации, развернулся в нашем столетии и привел к освобождению экономических закономерностей от сформировавшихся социальных отношений. Логично предположить, что третьего подобного процесса не может существовать; следующей ступенью способно стать только преодоление в мировом масштабе самих экономических закономерностей и формирование постэкономического общества[21].

Процесс, который можно было бы назвать глобализацией, представляется нонсенсом по меньшей мере по трем причинам. Во-первых, любые "глобальные" изменения (включая создание национальных государств и интернационализацию) порождаются наиболее развитыми хозяйственными системами той или иной эпохи. Во-вторых, как раньше, так и сегодня эти изменения не устраняют барьеров, разделяющих мировое экономическое и политическое пространство, а упрочивают их, заменяя условные политические рубежи все более труднопреодолимыми экономическими преградами. В-третьих, все эти процессы объективны и подчиняются сугубо хозяйственным закономерностям, в то время как политическому фактору в конечном счете отводится роль фиксации достигнутых результатов. Глобализация, таким образом, представляется идеей, призванной обосновать формирование "однополюсного" мира, причем в качестве справедливой, если не идеальной, модели мирового порядка.

Мы полагаем, что сегодня идет активное развитие процессов интернационализации, имеющих своим результатом преодоление политической и идеологической разделенности мира и возведение новых экономических барьеров. О новом качестве социального развития можно будет говорить только тогда, когда станет преодолеваться экономическая разделенность мира, а это возможно при условии, что новая, постэкономическая система мотивации будет усваиваться в планетарном масштабе. Формулировки же, провозглашающие глобализацию реальной характеристикой современной эпохи, основаны на желании их авторов убедить самих себя и мировую общественность в том, что наиболее сложные этапы перехода к новому социальному порядку уже остались позади.

Современный мировой порядок и его возможные перспективы

С началом нового столетия человечество вступает в "период, который, скорее всего, будет характеризоваться отсутствием мира, стабильности и законности"[22]. Такой прогноз нередко увязывают с утратой каким-либо из мощных государств

доминирующего положения в мире. Но с подобной аргументацией можно согласиться лишь отчасти. Действительно, с одной стороны, непредсказуемый и катастрофичный характер развития кажется неизбежным в том случае, если социально-экономические процессы в том или ином регионе выйдут из-под контроля (отсюда столь распространенные сегодня выводы о необходимости "контролируемой", или "управляемой", глобализации); но, с другой стороны, практика последнего десятилетия дает основания надеяться, что постиндустриальный мир, сохраняясь как единое целое и обособляясь от других стран и народов, остается способным выполнить миссию стабилизирующего элемента мировой экономики и политики.

История свидетельствует, что наибольшие успехи социумов, так или иначе отвечающих критериям "открытого общества", приходились на те периоды, когда они развивались во вполне закрытой среде. Это можно наблюдать, начиная с античной цивилизации, причем в периоды экспансии ("открытости") особое значение обретали преимущественно политические процессы, тогда как в эпохи господства протекционизма ("закрытости") - экономические и социокультурные. Политическое расширение и военные успехи античных республик в конечном счете привели к их краху, в то время как реальная база экономического прогресса времен Средневековья была заложена отнюдь не в эпоху цезаризма, а на протяжении Темных столетий[23]. Экспансионистская политика эпохи Великой французской революции и наполеоновских войн обеспечила распространение новой политической и идеологической системы, но привела к серьезному экономическому ослаблению Франции, надолго лишив ее лидирующей роли на Европейском континенте. И, наконец, наиболее очевидный пример являет история Советского Союза, принесшего собственную экономику и интересы своих граждан в жертву экспансионистским по своей сути устремлениям. Напротив, там, где экономическое развитие шло путем эволюции, а идеи мировой гегемонии не доминировали в сознании лидеров нации, успехи в построении общества, имеющего основные признаки "открытости", оказывались намного более впечатляющими. Ускоренное развитие России в конце XIX века, революция Мэйдзи в Японии и прорыв США на место первой мировой державы в начале XX столетия - все эти гигантские трансформации произошли фактически в полной изоляции от внешнего мира, в условиях, когда нации были озабочены внутренними проблемами гораздо больше, нежели судьбами цивилизации.

Мы полагаем, что эти обстоятельства не могут не учитываться в современных условиях. Идеологи "открытого" общества совершенно безосновательно утверждают, что оно может быть построено только во всемирном масштабе; в действительности они не учитывают целого ряда факторов. Во-первых, серьезно переоценивается нынешнее состояние процесса глобализации; ее апологеты не хотят замечать, что взаимодействие между отдельными регионами или крупными международными компаниями отнюдь не охватывает все части мира в одинаковой степени. Во-вторых, не принимается в расчет, в какой степени нынешние процессы глобализации влияют на социальную стабильность внутри самих развитых стран. Между тем ничем не ограниченное движение капиталов, товаров и населения между странами мира неизбежно усугубит противоречия, порожденные в пределах постиндустриальной цивилизации формированием интеллектуального класса. Наконец, в-третьих, очевидно, что комплексная мировая система должна, с одной стороны, базироваться на культурной и социальной совместимости составляющих ее народов и, с другой - обладать центральными политическими институтами, которые существуют только в богатой фантазии сторонников ускоренной "глобализации". В этой связи сегодня полезно анализировать реальные, а не мнимые примеры хозяйственной интеграции.

Единственным примером "позитивной" глобализации является Европейский союз, выгодно отличающийся от других хозяйственных центров современного мира по целому ряду направлений. Единая история сплачивает объединенные в Союз страны и народы; европейское хозяйственное пространство вполне самодостаточно; страны Союза имеют сбалансированную внешнюю торговлю, не допуская дефицита в экспорте и импорте высокотехнологичной продукции и являясь крупнейшими в мире экспортерами услуг; в рамках сообщества отсутствуют резкие различия в уровне экономического развития отдельных регионов; все страны обладают относительно унифицированными механизмами регулирования экономики и развитой системой поддержания социального мира. При этом этапы развития Европейского союза демонстрируют истинную последовательность становления глобализированной хозяйственной системы, прямо противоположную наблюдавшейся во всем остальном мире на протяжении последних десятилетий.

Европейская экономическая интеграция изначально осуществлялась на основе тщательно разработанных соглашений, а не стихийной нерегулируемой инвестиционной экспансии. Еще в 70-е годы здесь были преодолены ограничения на свободную миграцию рабочей силы, тогда как по сей день именно этот фактор остается одним из наиболее опасных последствий интернационализации мирового хозяйства. Государства-члены ЕС устранили любые таможенные и иные барьеры, препятствующие движению товаров и капитала внутри сообщества. Они создали прецедент политического объединения, выступающего условием массированных инвестиций в развитие периферийных территорий Союза (что особенно хорошо видно на примере присоединения Восточной Германии к Западной и несколько менее заметно при приеме в ЕС новых восточноевропейских стран). По сути дела, мы имеем первый в истории случай организованной передачи власти наднациональному правительству, что, на наш взгляд, должно служить примером для подражания во всемирном масштабе

Пример Европейского союза указывает оптимальный путь развития интеграционных процессов в современном мире. Европейцы преуспели в построении открытого общества за закрытыми границами, и последние события в Азии, Латинской Америке и России лишний раз подтверждают, что в современных условиях такой курс является не просто правильным, а единственно возможным. Создание глобализированного мирового порядка предполагает сегодня, на наш взгляд, не стихийное его формирование, а организованное построение на основе ряда фундаментальных принципов, важнейшими из которых являются высокий уровень экономического развития интегрируемых стран или их способность достичь такового в обозримом будущем при наличии культурной близости этих стран; долгосрочный характер партнерства, основанный на формировании целостной хозяйственной системы, и наконец, признание того, что "ценой" присоединения к развитому миру является интеграция в политическое сообщество, или, иначе говоря, утрата элементов национального суверенитета.

Сегодня, на наш взгляд, особенно четко проясняется реакционный характер модели "многополюсного" мира, рожденной в те годы, когда противостояние враждебных сверхдержав казалось залогом устойчивости в планетарном масштабе. Кризис индустриализма и становление новой хозяйственной реальности требуют иного взгляда на проблему. Пора признать, что никакой глобальной экономики в настоящее время не существует, а есть лишь хозяйственная система, в которой экономическое и социальное развитие большинства составляющих ее стран в огромной степени обусловлено прогрессом постиндустриального мира и его способностью влиять на развитие событий. Идеологи "многополюсности" не учитывают

того, что усвоение ценностей постиндустриальной цивилизации в ходе конструктивного с ней диалога в наибольшей мере соответствует интересам их истощенных наций. При этом и сами постиндустриальные страны должны осознавать, что их собственный потенциал не безграничен, и в современных условиях они не располагают достаточными ресурсами, чтобы быстро изменить общемировую ситуацию. Расширение орбиты влияния постиндустриальной цивилизации не должно опережать ее реальных возможностей.

Таким образом, оптимальным представляется такой ход событий, когда постиндустриальные страны не распространяют свои ценности на весь мир, а диктуют условия приобщения к ним, и важнейшее из этих условий, повторим еще раз, - это отказ развивающихся стран от элементов своего национального суверенитета. Там, где в достигшее высокого уровня самоорганизации сообщество на определенных им самим условиях вливаются, как гласит надпись на постаменте статуи Свободы, "усталые, бедные, притесненные, жаждущие дышать воздухом свободы", создаются величайшие социальные образования; там, где господствует стремление к быстрым и радикальным переменам, возникают лишь "новые исторические общности" людей. Таков, на наш взгляд, основной урок, преподанный человечеству последними десятилетиями новейшей истории, столь упорно называемыми эпохой глобализации.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 I. Wallerstein. Utopistics, Or Historical Choices of the Twenty-First Century. N. Y., 1998, p. 35.

2 Подробнее см.: D. Pearce, E. Barbier, A. Markandya. Sustainable Development. Economics and Environment in the Third World. L., 1990, p. 1-3.

3 См. H. Daly. Beyond Growth. The Economics of Sustainable Development. Boston, 1996, p. 57.

4 См. J. A. Scholte. Beyond the Buzzword: Towards a Critical Theory of Globalization. - E. Kofman, G. Youngs (Eds.). Globalization: Theory and Practice. L., 1998, p. 50-51; S. Latouche. The Westernization of the World. The Significance, Scope and Limits of the Drive Towards Global Uniformity. Cambridge, 1989, p. 50-51.

5 Подробнее о возникновении термина см. J. A. Scholte. Beyond the Buzzword, p. 44-45.

6 M. Waters. Globalization. L. - N. Y., 1995, p. 1.

7 См. R. Robertson. Interpreting Globality. - R. Robertson. World Realities and International Studies. Glenside (Pa.), 1983; R. Robertson. The Relativization of Societies: Modern Religion and Globalization. - T. Robbins, W. Shepherd, J. McBride (Eds.). Cults, Culture, and the Law. Chicago, 1985; R. Robertson Globalization. L., 1992.

8 S. Latouche. The Westernization of the World, p. 50-51.

9 A. Heller, F. Feher. The Postmodern Political Condition. Cambridge, 1988, p. 146, 149.

10 См. S. Latouche. The Westernization of the World, p. 43.

11 См. J. A. Scholte. Beyond the Buzzword, p. 55.

12 См. В. Smart. Modernity, Postmodernity and Present. - B. S. Turner (Ed.). Theories of Modernity and Postmodernity. L.-Thousand Oaks, 1995, p. 27-28.

13 См. M. Albrow. The Global Age. State and Society Beyond Modernity. Stanford (Ca.), 1997, p. 77-78.

14 R. Gephardt with M. Wessel. An Even Better Place. America in the 21st Century. N.Y., 1999, p. 39.

15 R. M. Kanter. World Class. Thriving Locally in the Global Economy. N.Y., 1995, p. 329.

16 К.H. O'Rourke, J. G. Williamson. Globalization and History. Cambridge (Ma.)-L., 1999, p. 287.

17 M. Waters. Globalization, p. 3.

18 См. Р. Krugman. The Accidental Theorist and Other Dispatches from the Dismal Science. N.Y.,-L, 1998, p. 85-86.

19 См. L. Sklair. Sociology of the Global System. 2nd ed. Baltimore (MI.), 1995, p. 4.

20 См G. Soros. The Crisis of Global Capitalism [Open Society Endangered]. L., 1998, p. 85-87, 96.

21 Подробнее см. В. Л. Иноземцев. Постэкономическая революция: теоретическая конструкция или историческая реальность? - "Вестник Российской академии наук", 1997, Т. 67, № 8, стр. 711-719; В. Иноземцев. За пределами экономического общества. M., 1998.

22 См. I. Wallerstein. After Liberalism. N. Y., 1995, р. 25.

23 Подробнее см. В. Л. Иноземцев, В. И. Кузищин. Исторические формы товарного хозяйства. - "Вестник Российской академии наук", 1998, Т. 68, № 7, стр. 602-611; а также В.Л. Иноземцев. Очерки истории экономической общественной формации. М., 1996.

Журнальные публикации

Дата: 2000 г.

Издание: Материалы Международной конференции с участием Председателя РОСДП М.С. Горбачева и Вице-президента Социалистического Интернационала Д. Хорна (Венгрия) 25 сентября 2000 года. С. 15–22

Название книги: Социал-демократический путь в глобализующемся мире

Автор: Иноземцев В.Л.

Скачать: DOC, PDF

Социал-демократический путь в глобализующемся мире

Иноземцев В.Л. Социал-демократический путь в глобализующемся мире // Материалы Международной конференции с участием Председателя РОСДП М.С. Горбачева и Вице-президента Социалистического Интернационала Д. Хорна (Венгрия) 25 сентября 2000 года. С. 15–22

РОССИЙСКАЯ ОБЪЕДИНЕННАЯ

СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ

* * *

ИНСТИТУТ ПОЛИТИКИ (МОСКВА)

СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ

ПУТЬ В ГЛОБАЛИЗУЮЩЕМСЯ

МИРЕ

Материалы Международной конференции

с участием Председателя РОСДП М.С. Горбачева

и Вице-президента Социалистического

Интернационала Д. Хорна (Венгрия)

25 сентября 2000 года

2001

Иноземцев В.Л.,

доктор экономических наук, профессор

Уважаемые товарищи!

Я благодарен организаторам конференции за предложение выступить сегодня здесь, потому что проблема глобализации - ее природы, динамики и перспектив, которые возникают в результате ее развертывания - находится в центре моих научных интересов. И на сей день, без преувеличения, эта проблема является одной из наиболее актуальных в современном мире.

Прежде всего я хотел бы отметить, что тема глобализации стала особенно популярной в конце 80-х годов. Практически все философско-социологические дискуссии в западных странах в первой половине 90-х годов так или иначе касались проблем глобализации. Однако в последнее время, когда и в России довольно много говорится о глобализации, о ее предпосылках и последствиях, западные исследователи все чаще обращаются к вопросу о том, насколько реальна глобализация, насколько это понятие адекватно современной ситуации, и действительно ли глобализация является центральным процессом в современном мире.

В этой связи хотелось бы обратить внимание на два момента. Во-первых, процесс глобализации как развитие и углубление связей между отдельными регионами мира ни в коем случае не может считаться процессом новым, отличающим лишь вторую половину XX века.

Если мы попытаемся оценить глобализацию с точки зрения движения больших масс населения, с точки зрения миграции, то увидим, что самые большие миграционные потоки имели место между Европой и Соединенными Штатами в канун Первой мировой войны, в самом начале XX столетия. Если мы возьмем в качестве критерия глобализации наличие открытых национальных хозяйственных систем, то увидим, что на сей день доля экспорта в ВВП ведущей мировой экономики - США - остается почти в 2,5 раза меньшей, чем доля экспорта в ВВП Великобритании в 40-х годах XIX века.

В то же время множество фактов свидетельствует о том, что глобализация в ее чисто количественном аспекте представляется достаточно очевидной. Однако, что очень существенно, глобализационные процессы сегодня четко ограничены определенными регионами мира, и с каждым годом эта ограниченность становится все более заметной. Не так давно, по-моему, в начале лета, известный английский философ и социолог Элан Рагман (Alan Rugman), преподающий в Оксфорде, в Лондонской школе экономике и ряде других известных университетах, издал очень примечательную книгу "Конец глобализации". В ней высказывается мысль о том, что ни сегодня, ни когда-либо прежде, глобализация не была по-настоящему глобальной. Эта формулировка, на мой взгляд, очень верно отражает сегодняшнее положение вещей.

Трудно разделить мнение о том, что глобализация принижает роль национальных государств, отрицает их значение. Глобализация, безусловно, в значительной степени движима теми силами, которые лежат в основе динамики транснациональных корпораций. Однако в то же время современные транснациональные корпорации сегодня в основном сосредоточены в трех регионах мира. Если мы возьмем известный список журнала Fortune, в который входят самые крупные компании мира, можно заметить, что по итогам 1998 года он более чем на 90 процентов состоял из корпораций, зарегистрированных и действующих в странах Европейского Союза, Соединенных Штатах и Японии. Более того, если мы возьмем 25 крупнейших международных слияний и поглощений компаний, имевших место в 1998-2000 годах, то увидим, что все они произошли либо внутри европейских стран, либо между европейскими и американскими компаниями. Ни в одном слиянии подобного масштаба не участвовали даже японские компании.

Таким образам, глобализация в настоящее время жестко ограничена рамками постиндустриальных стран, в первую очередь Европы, Соединенных Штатов и Японии. Последняя, правда, становится в этой тройке явным аутсайдером по мере того, как она обнаруживает свою несостоятельность в аспекте перехода к реальному информационному обществу и способность лишь максимально увеличить производство массовых материальных благ. Тем самым Европа и США на наших глазах образуют собой тот единый полюс силы и влияния на мировой экономический (а, следовательно, и политический) порядок, с которым этот мир войдет в XXI век.

Я хотел бы также отметить, что проблема противостояния "первого" мира, который жестко ограничен Европейским Союзом и США, и остальных миров - "второго", "третьего", "четвертого" (их может быть перечислено довольно много) - стоит сегодня гораздо более резко, чем когда-либо прежде в рамках индустриального мира.

Если обратиться к истории, то можно определить три типа взаимодействия между, скажем так, ушедшими вперед и оторвавшимися в своем развитии от остального мира странами и государствами, серьезно отставшими от лидеров.

В рамках первого типа взаимодействия основным достижением цивилизации-лидера оказывались ее социокультурные аспекты. Если сравнить, например, экономический и политический строй Римской империи и экономический и политический строй германских народов, населявших Европу тех времен, то окажется, что преимущества Римской империи сводились к ее феноменальной организованности, ее значительным культурным и лишь в небольшой части технологическим успехам. После падения Римской империи, в эпоху раннего европейского средневековья, уровень развития стран континента быстро нивелировался, так как поистине существенного технологического разрыва между римлянами и варварами фактически не было; разрыв, повторим еще раз, имел прежде всего социокультурную, а не технологическую природу.

Второй тип взаимодействия в полной мере относится к индустриальной эпохе. В этот период индустриальные нации Западной Европы по сравнению с колонизированной Америкой или Африкой очень серьезно вырвались вперед и в технологическом аспекте, и в организации производства, однако при этом все остальные нации имели возможность и были способны использовать те достижения, которые имели место в европейских и других развитых странах. Самый примитивный пример подобного рода - это борьба американских колонизаторов с индейцами. Ружья были созданы европейцами, однако, попадая в руки индейцев, они зачастую стреляли даже более метко, чем в руках белых. Однако, умело пользуясь этим оружием, индейцы не могли создать не только новое ружье, но даже заряды к нему. В данной ситуации использовать новейшие достижения было относительно легко, а продуцировать или хотя бы воссоздавать их - весьма сложно.

С наступлением постиндустриального общества возникает третий тип взаимодействия между центром и периферией. В этой ситуации индустриальный или доиндустриальный мир может иметь вполне открытый доступ к передовым технологиям, может их покупать, даже получать бесплатно, однако в большинстве случаев он не в силах не только воссоздавать, но даже использовать их. Следовательно, разрыв между лидерами технологического (и социального) прогресса и теми, кто остается на заднем плане, действительно резко нарастает и будет нарастать впредь. Поэтому я бы отметил, что глобализация в ее сегодняшнем варианте, с одной стороны, необратима, но, с другой стороны, она не создает подлинно единого мира, она всецело управляется Западом, служит потребностям западного мира и ограничивается его территориальными пределами.

В данном случае следует с большой осторожностью относиться к примерам успешного "догоняющего" развития, которые часто приводятся - таким как азиатские "тигры": Южная Корея, Тайвань, Сингапур, и т.д. Если обратиться к статистике по Юго-Восточной Азии, станет очевидно, что в таких странах как Южная Корея, Таиланд, Китай и другие, на протяжении 60-90-х годов (за исключением кризисного периода) не было ни одного года, когда рост ВВП этих стран был бы более быстрым, чем рост иностранных инвестиций. Азиатские успехи проявились отнюдь не вопреки западному миру; они порождены им самим и могут поддерживаться только до тех пор, пока западному миру будет угодно их наблюдать. В данном вопросе не нужно вдаваться в опасные иллюзии.

Итак, это несколько слов о глобализации. Теперь о перспективах социал-демократического движения в глобализирующемся мире. Этот вопрос тоже очень интересен, актуален и особенно важен в сегодняшней ситуации, потому что на грани веков в рамках подверженного глобализации западного мира возникает конфликт между двумя ценностями, каждая из которых абсолютно естественным образом находится в самом фундаменте современной социал-демократии. Казалось бы, между этими ценностями по определению не может возникнуть конфликта, однако он существует. Это конфликт между принципами свободы и равенства.

Если мы рассмотрим современный западный мир, то увидим, что основные его достижения в первую очередь связаны с технологическими прорывами, которые в последние годы просто поражают воображение. И в этой связи возникает множество интересных моментов - как экономических, так и политических. Радикально меняется вся парадигма современной политической экономии. Дело в том, что главным богатством западного мира, в отличие от сырьевых и материальных ресурсов, или даже производственных фондов, которые в недавнем прошлом были очень ценны, становятся сами люди, так называемый человеческий капитал. И в этом отношении, безусловно, исконно социал-демократические идеи развития личности, усиление ее роли в обеспечении социального прогресса полностью оправдываются. Однако за этим стоит множество других серьезных и очень болезненных проблем.

Сегодня в развитых странах вполне естественным образом назревает очень серьезный конфликт, связанный с распределением материального богатства. И господин Хорн говорит об этом. В последние годы все большая часть национального достояния перераспределяется в пользу тех, кто создает информационные блага. В этой ситуации возникает целый ряд интересных вопросов, находящихся исключительно в компетенции социал-демократических теоретиков.

Попытаюсь пояснить эту мысль. Когда мы говорим о том, что создается крупное капиталистическое предприятие, когда эта компания нанимает рабочих, а капиталист обогащается, получая огромные прибыли, мы имеем дело с классическим случаем, со всеми вытекающими отсюда выводами относительно эксплуатации и неравенства. Однако современная практика предоставляет и иные примеры. Скажем, если возникает компания по обработке данных, основатели которой безумно обогащаются в результате реализации своего нововведения, своей личной технологической и интеллектуальной собственности. Является ли это примером того неравенства, с которым нужно бороться, или, наоборот, это неравенство следует поддерживать, потому что оно есть прямой продукт творческой и личной свободы, которую получил человек западного общества. Именно в последние годы разрыв в области имущественного неравенства во всех постиндустриальных странах принимает угрожающие масштабы. И этот разрыв происходит не из эксплуатации и присвоения не созданного человеком богатства, а возникает как следствие присвоения богатств, которые принадлежат человеку по праву.

Этот момент должен получить серьезное осмысление в социал-демократической доктрине, и не только потому что именно технологический прогресс лежит в основе глобализации, но и потому, что социальное неравенство, порождаемое таким технологическим прогрессом, является одной из фундаментальных проблем, которая остро стоит сегодня на Западе и которая требует решения. И если социал-демократическая парадигма окажется неспособной дать ответ на этот вопрос, она подвергнет себя серьезным испытаниям в мире XXI века.

Заканчивая выступление, хотел бы сказать, что в данной ситуации социал-демократия- также должна в значительной мере разделять и использовать те ценности, те достижения, которые имеются в западном мире. Социал-демократическое движение возникло и оформилось именно на Западе, в Западной Европе, в тех странах, где всегда отмечались самые передовые технологические достижения, и оформилось оно как движение, боровшееся за эволюционное, постепенное улучшение положения рабочего класса. Оно отрицало насильственное свержение буржуазного строя, и с этой точки зрения эволюционное развитие западной модели, приведшее к усиленной вестернизации многих регионов мира, не может вызывать оппозицию и критику со стороны социал-демократических идеологов. Напротив, мне кажется, необходимо приветствовать вестернизаторские попытки, стремиться воспользоваться теми достижениями, которые возможны на этой почве, и теми технологическими и хозяйственными успехами, которые привносит постиндустриальный мир в остальные регионы. Необходимо стремиться максимально поставить на службу народам той или иной страны успехи и достижения, которые привносятся, пусть и извне, в связи с постиндустриальной революцией.

В специфических российских условиях, на мой взгляд, любое социал-демократическое движение должно поставить во главу угла проблемы и интересы собственного народа, конкретных людей, трудящихся на его благо. В качестве "лакмусовой бумажки", проверяющей правильность той или иной политической линии, надо использовать следующий постулат: ни одна цель, сколь бы она ни пропагандировалась, - идет ли речь о повышении авторитета России на международной арене, о восстановлении России как политической или военной супердержавы - не будет достойна социал-демократического движения, если она на каком-то близком, а тем более продолжительном отрезке времени предполагает резкое снижение уровня жизни граждан или не предполагает реального улучшения ситуации в народном хозяйстве. Любое движение современной России в постиндустриальное общество невозможно, если оно не сопровождается ежечасным, ежемоментным повышением уровня жизни, повышением удовлетворенности этой жизнью, ибо постиндустриальное общество, которое сейчас находится в авангарде прогресса, возникло только там, где люди смогли перейти от сугубо материальных интересов к интересам в значительной мере нематериальным, когда они смогли развивать себя, свой человеческий потенциал. А это невозможно там, где человек вынужден каждый день заботиться о своих насущных проблемах.

Таким образом, движение вперед к постиндустриальному обществу, использование всего лучшего, что есть в западной модели, постоянное раскрепощение творческих сил общества ради хозяйственного роста и повышения благосостояния всех его членов должно приветствоваться всеми здоровыми силами российского общества и в первую очередь социал-демократическим движением.

Журнальные публикации

Дата: 1999 г.

Издание: М., Горбачев-Фонд, 1999. С. 80-89

Название книги: [Выступление в дискуссии] // Россия в глобальной экономике: проблема самоопределения

Автор: Иноземцев В.Л.

Скачать: DOC, PDF

[Выступление в дискуссии] // Россия в глобальной экономике: проблема самоопределения

Иноземцев В.Л. [Выступление в дискуссии] // Россия в глобальной экономике: проблема самоопределения. М., Горбачев-Фонд, 1999. С. 80-89

Bыступление В. Иноземцева:

Уважаемые коллеги! Я с большим интересом выслушал представленный вниманию участников обсуждения содержательный доклад И.С. Королева и готов полностью присоединиться к большей части выдвинутых Иваном Сергеевичем положений. Фактически впервые в ходе научной дискуссии столь серьезного, как сегодня, уровня прозвучали не только и не столько критические оценки современного положения российской экономики, но и вполне взвешенные (хотя и не становящиеся от этого менее нелицеприятными) суждения о невозможности прорыва России в сообщество постиндустриальных держав.

Тема сегодняшнего обсуждения определена как «Россия в глобальной экономике: попытка самоопределения». Поэтому прежде я остановлюсь на самой идее глобализации, с тем, чтобы затем оценить возможные перспективы России как в экономической, так и в политической области.

Концепция глобализации обсуждается в последние годы фактически на любом экономическом или социологическом симпозиуме. Между тем сам данный термин в значительном числе случаев обозначает скорее существенно отличающуюся от собственно глобализации растущую степень влияния одних экономических систем на другие. Все элементы мировой экономики сегодня тесно взаимосвязаны, но такая взаимосвязь, на наш взгляд, не тождественна становлению глобальной экономической системы. Обычно, говоря о глобализации, отмечают превышение темпами роста объемов международной торговли темпов роста ВНП большинства развитых стран, указывают на гигантские обороты фондовых и валютных рынков, рассматривают беспрецедентные успехи в области обмена информацией. Между тем все эти факты не должны затушевывать высокую степень самодостаточности (если не сказать - замкнутости) современных постиндустриальных экономик. Объем экспортируемых товаров составляет не более 6-7 процентов ВНЛ США, что втрое меньше показателя, достигнутого Великобританией в начале века; в странах ЕС он поднимается до 24-27 процентов, однако, если исключить товарооборот внутри границ Союза, то мы вновь придем к схожему с американским показателю. Инвестиционные потоки во все большей мере сосредоточиваются в рамках постиндустриального мира: более половины заграничных капиталовложений американских компаний направляются в Европу, тогда как корпорации семи наиболее развитых стран - Великобритании, Японии, Канады, Франции, Германии, Швейцарии и Нидерландов - обеспечивают суммарно более 85 процентов всех инвестиций в экономику США. Новые технологии обеспечивают беспрецедентную независимость развитых стран от импорта сырья, делая их при этом основными поставщиками продовольственных товаров на мировой рынок. Особенно заметными становятся на этом фоне весьма незначительные масштабы перетоков рабочей силы между странами, подчеркивающие растущую закрытость постиндустриальных держав для внешнего мира.

На наш взгляд, сегодня следует говорить не столько о формирующейся глобальной мирохозяйственной системе, сколько, напротив, о нарастающей фрагментированности мировой экономики. Исходя из этого и следует определять роль и место Российской Федерации в мировой экономике и политике на рубеже XXI века.

Итоги последних десятилетий весьма плачевны. Хорошо известно, что вклад России в мировой ВНП находится сегодня на уровне, не превышающем 2%, а капитализация фондового рынка даже на пике, достигнутом в октябре 1997 года, не достигала 0,4 процента. По размерам ВНП на душу населения Россия находится в шестом десятке стран, а по многим показателям гуманитарного развития - и того ниже. Однако наибольшую тревогу вызывают не сами эти факты, а два других обстоятельства.

Во-первых, в эпоху развития и нарастания постиндустриальных тенденций Россия не обладает развитым производством большинства товаров, способных удовлетворить потребности населения в высококачественных потребительских благах.

Во-вторых, основными продуктами, производство которых (с учетом мировых цен) остается рентабельным, являются сырьевые товары и энергоносители; складывается парадоксальная ситуация, при которой многие виды продукции тяжелой металлургии при оценке их на мировом рынке не только оказываются неконкурентоспособными, но и стоят меньше, чем использованные для их изготовления сырье и энергия.

В этих условиях самостоятельный прорыв в какой бы то ни было отрасли промышленности или сферы услуг не представляется возможным или же может носить лишь эпизодический, не меняющий общей картины, характер.

Основные тенденции мировой экономики определяются сегодня крупнейшими игроками, среди первой сотни которых лишь 49 составляют национальные государства, а 51 - ведущие транснациональные компании. Роль последних гораздо более существенна, чем

это обычно предполагается. Правильнее было бы говорить не о том, что страны Юго-Восточной Азии добились радикального повышения доли продукции машиностроения в своем экспорте (до 35%, как отмечал ранее И.П. Фаминский), а о том, что западные компании, основавшие там свои заводы и поставившие высокие технологии, несколько изменили региональную структуру собственного производства. Ни для кого не секрет, что третья по объему продаж японская автомобильная компания Mazda принадлежит корпорации Ford, а вторым по объему экспорта компьютеров из Японии на протяжении последнего десятилетия остается американская IBM. В Юго-Восточной Азии эти тенденции прослеживаются еще более зримо.

Индустриальный мир сегодняшнего дня (а не более чем индустриальной страной можно видеть Россию в среднесрочной перспективе) развивается на основе импорта западных инвестиций и технологий и экспорта продукции в постиндустриальные страны. Подобный путь позволяет добиться высоких результатов, как в обеспечении благосостояния населения, так и в росте производственного и технологического потенциала страны, в первую очередь проявляющемся в появлении целого класса квалифицированных специалистов, деятельность которых на рабочем месте доставляет им внутреннее самоудовлетворение и обеспечивает стремление к совершенствованию. Поэтому в экономической

области Россия должна пойти по пути максимально активного привлечения в страну внешних инвестиций, направляемых в сферу непосредственного производства. К тому существуют зримые предпосылки: в условиях нарастающей неопределенности на финансовых и фондовых

рынках развивающихся стран вполне реальной может стать ситуация, когда местом основных финансовых спекуляций станут именно постиндустриальные державы, тогда как в остальной части мира наиболее прибыльными окажутся инвестиции в материальное производство и сферу услуг.

Некоторые из ранее выступавших ораторов ставили вопрос: с чем в следующем столетии Россия выйдет на мировые рынки? Ответы были весьма экзотическими: от продукции сельского хозяйства до новых интеллектуальных технологий. Мы не думаем, что подобные крайности воплотятся в жизнь. С гораздо большей степенью вероятности в ближайшие десятилетия Россия станет поставщиком самых обычных потребительских товаров, производимых на дочерних предприятиях западных корпораций. Одним из первых примеров подобного рода можно считать завод Coca-Cola под Петербургом: из американского концентрата и чистой российской воды, применяя дешевый отечественный алюминий и доступную по ценам электроэнергию (и при этом, давая работу сотням людей и исправно платя налоги), он производит всем известный напиток, большая часть которого успешно экспортируется в соседнюю Финляндию. По мере роста благосостояния населения приток инвестиций станет еще большим, так как единственным ресурсом, который никогда не остается в рыночной экономике в избытке, являются деньги, а российский рынок несомненно станет одним из наиболее емких в Европе.

Важным вопросом, который нельзя не рассмотреть при оценке перспектив развития отечественной экономики (и который при этом отчасти затрагивает и политическую сферу), является проблема отношения России к основным экономическим центрам современного мира. По этому вопросу сегодня также высказывались различные точки зрения; несколько раз проскальзывала и распространенная в последние годы идея о том, что Россия должна играть роль некоего «связующего звена» между Западом и Востоком. Последнее утверждение вряд ли заслуживает особого внимания в условиях, когда именно Россия остается «белым пятном» на карте распространения информационных сетей, а в ценовые преимущества железнодорожного транспорта перед морским может верить разве что г-н Аксененко. Между тем вопрос о том, с каким блоком - западным (Европой и США) или восточным (Китай и страны ЮВА) - следует устанавливать более тесные связи, обсуждается ныне как никогда активно. На мой взгляд, необходимо однозначно избрать ориентацию на сотрудничество с западным блоком; основным при таком выборе должно стать то обстоятельство, что наши восточные соседи представляют собой не более чем результат копирования (и далеко не всегда и не вполне успешного) западной модели, а их инвестиционные возможности кажутся сильно переоцененными. Нельзя также забывать и того, что при всех своих культурных, социальных и даже религиозных особенностях Россия была и остается европейской страной. Поэтому приоритетом в экономической сфере должны стать хозяйственные контакты с Европейским Союзом, уверенно включающим в орбиту своего влияния все новые и новые страны Восточной Европы.

Подобные вопросы обращают наше внимание и на политические аспекты самоопределения России в современном мире. В данном случае важнейшей проблемой является несоответствие той реальной роли, которую наша страна способна сегодня играть в мировой политике нашим представлениям о ее значимости и влиянии. Российская империя, а позднее Советский Союз на протяжении нескольких сот лет формировались как носители идеологии великой державы, обладающей геополитическими интересами в различных регионах мира. Нельзя отрицать, что подобная политика имела (особенно в середине и второй половине XX века), безусловно, позитивное влияние на судьбы всего человечества; остановив фашистскую агрессию и на долгие десятилетия став политическим противовесом НАТО, Советский Союз в значительной мере создал основы современного мирового порядка. Между тем в условиях новoй реальности ситуация выглядит значительно изменившейся.

Вряд ли можно отрицать несколько очевидных обстоятельств:

Взаимозависимая международная экономика, и об этом не говорит сегодня только ленивый, если не требует уже сейчас, то потребует в ближайшем будущем, некоего аналога мирового правительства. Совершенно ясно, что роль отдельных государств в его создании и степень их влияния на принимаемые им решения будет определяться исключительно экономическими соображениями и факторами.

Каждый из центров экономической мощи современного мира может и должен контролировать социальное спокойствие в рамках своей зоны ответственности.

Современные технологии делают совершенно устаревшими некоторые фундаментальные принципы принятой в Российской Федерации военной стратегии и наши представления о геополитической реальности.

Возвращаясь к первому из отмеченных пунктов, нельзя не признать, что наиболее серьезные жизненные интересы той или иной страны за ее пределами связаны с защитой своих граждан и их собственности. И с этой точки зрения США и Западная Европа обладают безусловным приоритетом в принятии политических решений как основные центры мировой хозяйственной мощи.

Во втором случае легко опровергнуть мнение о якобы существующей, например, зоне российских интересов на Балканах. Один из выступавших сегодня коллег говорил, что Россия имеет там интересы, «по крайней мере, не меньшие, чем Германия»; я позволю себе с этим не согласиться, так как именно в Германии, а не в России, живут более 2 миллионов выходцев из Югославии, и именно там, а не в Подмосковье, имеют шансы осесть большинство беженцев из Косово, какой бы национальности они ни были. Поэтому обеспокоенность ЕС ситуацией в Югославии более понятна, чем забота нашего правительства о Сербии, которая, если вспомнить все исторические периоды, союзницей России никогда не была.

И, наконец, в-третьих, примеры кампании в Персидском заливе в 1991 году и в Югославии в 1999-м должны, наконец, обеспечить понимание того, что в современных условиях победа индустриальной страны в войне с постиндустриальным миром невозможна; не Ирак или Югославия стали для США вторым или третьим Вьетнамом, а Чечня оказалась вторым Афганистаном для российской военной машины, и это не следует упускать из виду при оценках зон политического влияния и районов жизненных интересов.

Последние усилия российских политиков не свидетельствуют о понимании данных обстоятельств. Как излишне резкие действия при вводе миротворческих сил в Косово (в ходе которых Россия, по меньшей мере, дважды нарушила подписанные ею международные договоренности), так и поиски стратегического партнерства с Китаем и Индией показывают, что отечественные политики не способны отказаться в политической сфере от того великодержавного синдрома, о котором стало уже неприлично говорить применительно к экономике.

Прагматически оценивая перспективы образования новых альянсов с участием России (в частности, отмеченного выше союза с восточными странами), нельзя не отметить также, что сугубо экономические факторы с очевидностью определят то, чего так не хочется признавать отечественным стратегам - в альянсе с Китаем и Индией Россия сегодня не сможет иметь лидирующего значения. Между тем, на наш взгляд, гораздо более последовательным является ныне соискание роли младшего партнера в отношениях с Европейским Союзом, нежели следование в фарватере Китая - страны, валовой национальный продукт которой в мировых ценах не превосходит валового продукта штата Нью-Йорк, денежная оценка экспорта сопоставима с показателем Бельгии, а главное сходство с Россией заключается (увы!) в пренебрежении к правам человека и готовности принести благосостояние нации в жертву амбициозным политическим проектам.

Место России в XXI веке будет определяться, на наш взгляд, тем, в какой степени ее руководители и ее народ сумеют отказаться от воспитанного на протяжении столетий великодержавного синдрома. Только в случае его преодоления наша страна получит возможность развиваться как современная индустриальная держава: ориентироваться в первую очередь на нужды и потребности собственного населения, исповедовать максимальную экономическую и политическую открытость, налаживать равноправное сотрудничество с большинством государств, став для них незаменимым партнером вместо того, чтобы быть потенциальным источником непредсказуемых экономических и политических решений.

Постиндустриальное общество, сложившееся в развитых странах Запада, в отличие от индустриальных систем СССР и государств Юго-Восточной Азии, не было «построено» по определенному замыслу и плану. Основными определяющими его успехи ресурсами являются информация и знания, производимые людьми, не считающими материальные цели основными в своей жизни; эти ресурсы уникальны и в массовом масштабе не могут быть порождены экономическим принуждением.

Именно поэтому все примеры «догоняющего» развития, наиболее значимыми из которых в XX веке представляются индустриализация СССР в 30-е годы, промышленный рост, обеспеченный в нацистской Германии в 30-е и первой половине 40-х, и впечатляющий прорыв Японии на рынки массовых индустриальных благ в 60-80-е годы, имели место в рамках индустриальных, а не постиндустриальных, обществ и достигались методами более или менее жесткого принуждения, зачастую даже не экономического, а политического. Нельзя не заметить, что каждая из этих попыток по той или иной причине и на том или ином уровне завершалась неизбежным фиаско. Германия не смогла осуществить бредовые планы мирового господства, СССР оказался беззащитным перед экспансией новых технологий, укрепившей хозяйственное доминирование Запада, Япония сегодня переживает затянувшийся экономический спад, вызванный неэффективностью, основанной на экстенсивных методах развития корпоративно-плановой системы (и вряд ли стоит приводить, как это сделал сегодня И.П. Фаминский, пример японского MITI как положительный: организация, приведшая сегодня страну к рецессии и доведшая невозвратные долги корпораций до суммы почти в 1 трлн. долларов, вряд ли заслуживает восхищения). Напротив, ни одно из обществ, составляющих сегодня когорту наиболее развитых постиндустриальных держав, не переживало на протяжении последних ста пятидесяти лет этапа принудительного хозяйственного «прорыва», и именно этот факт во многом объясняет их сегодняшние успехи.

Завершая свое выступление, я хотел бы еще раз подчеркнуть два обстоятельства, обладающие исключительной значимостью для понимания стратегии развития России в канун нового тысячелетия:

Во-первых, следует отдавать себе отчет в том, что фактором, однозначно определяющим место той или иной страны в рамках нового мирового порядка, является ее роль в международной экономической системе.

Во-вторых, нельзя забывать о том, что важнейший источник хозяйственного развития в постиндустриальную эпоху заключен не в запасах природных ресурсов, которыми располагает то или иное государство, и даже не в объемах производимой промышленной продукции, а в его интеллектуальном потенциале, в человеческом капитале, применяемом в национальной экономике.

Сегодня ни одна нация не может обогатить себя и укрепить свои позиции, обедняя свой народ и попирая его естественные права. Поэтому не может быть хорошо для России то, что пусть даже временно попирает интересы ее граждан, ее народа.

Благодарю за внимание.